И вот я выхожу и читаю:

 - Вы можете мне объяснить по-русски, - ответил мне шофёр.

 Было странно слышать русскую речь в Порт-Отей, на окраине Парижа. Только потом я узнал, что 50% всех парижских ночных шофёров - русские эмигранты, по большей части - офицеры белых армий. Русский ответ шофёра был для меня как нельзя более кстати. Я точно не знал названия улицы, куда я должен был направиться, и по-французски мне было трудно объясниться.

 Я вспомнил, как в деревне один шутник указывал мне приметы, по которым я мог найти двор председателя сельсовета: "Иди прямо, а потом назад, а там против лиха на взгорочке рябая собака, новые ворота". Именно здесь, в Париже, воспоминание об этом ответе заставило меня молча засмеяться.

 - Я знаю, - говорю, - что улица Шорон - где-то недалеко от Гранд-Оперы (Большой оперы). А там, вероятно, против лиха, на взгорочке...

 - А если так, то садитесь - найдём, - засмеялся шофёр.
– Сколько лет из России?
– обратился он ко мне.

 - Лет?
– ответил я.
– Я приехал оттуда несколько дней тому назад.

 - Как?! Вырвались?

 - Зачем было рваться? Получил паспорт - поехал. Побуду в Париже месяц, - вернусь обратно.

 Шофёр замолчал. Он понял, что мы говорим на одном языке, но на разные темы.

 - Нет, вы приехали не из России, - продолжал он, незаметно отодвинувшись от меня (я сидел с ним рядом).
– России нет. Мы увезли её с собой. Там у вас какой-то Совецкий Союз, пристанище всех заговорщиков против современной культуры, против братства народов, против всего, что есть святого на земле и на небесах. России больше нет. Простите, как шофёр, я не должен такие резкости говорить своему "барину", как у нас в России говорили, но ведь мы говорим теперь, как русские.

 - Пожалуйста, пожалуйста.

 - Вы не смотрите на меня, как на разболтавшегося шофёра, начитавшегося газет. Я - один из наиболее видных офицеров генерального штаба, должен был быть профессором, занимал ряд видных постов и в войне против Германии, и. как вы там называете, гражданской войне. Я знаю, вы сейчас будете удивлены: я был на ответственном посту и в Красной Армии. Вы знаете Егорова? Он командовал вашими армиями на Украине, и вот - я первый начальник штаба Южной армии. Вместе с Егоровым я её создавал, - слышите: я, генерального штаба (такой-то). Потом я перешёл из Красной армии к белым. Я хотел защищать свою русскую родину. От кого? От мирового пролетариата, как вы там говорите. Я верю в великую Россию!

 Я раньше решил было промолчать. Мне рассказывали, что многие белогвардейские офицеры, побывав год шоферами в Париже, начинают ненавидеть капиталистов. Привыкшие столь гордиться своим дворянским происхождением и офицерским чином, они, покатав десятки тысяч откормленных международных кутил с их французскими кокотками, простаивая ночи в ожидании у какого-нибудь загородного ресторана, начинают понимать, что такое буржуазия и почему её ненавидят те, кто вынужден на неё работать. Я всё таки спросил об этом моего шофёра. Он промолчал. Видимо, я затронул его больное место. И ему я всё-таки решил рассказать о новой России. О деревне, мимо которой он ездил в гости к своему другу в имение, которая за революцию выросла, больше чем за прошлые 50 лет.

 Я рассказал ему о многом!

 Шофёр молчал. Мы летели вдоль дворцов и ярко освещённых ресторанов, мимо звонкой толпы кричащей о дешёвых распродажах женщин, реклам.

 - Прощайте. Мой вам совет: обучайте вашего сына технике подъёма урожайности. Кто знает, может быть, ему удастся вернуться в Совецкий Союз, стать его полезным рядовым строителем и когда-нибудь выхлопотать разрешение вернуться старику-отцу, просящему милостыню на французских бульварах.

 Такая вот иллюстрация. Там, в кабинах такси, по мысли автора, притаились злые белогвардейцы...

 Через неделю после моего разговора с шофёром-белогвардейцем мне пришлось под шум автомобиля выслушать ещё одну речь по адресу Москвы. Говорил опять шофёр, на этот раз француз.

 - Вы - русский?
– спросил меня шофёр.
– Из Москвы? Счастливец! Вы знаете, я своим родным городом считаю не Париж, а Москву. (Я вспомнил слова шофёра-белогвардейца, заявившего, что для него теперь нет России, раз там какой-то СССР). Мечта моей жизни - поехать в Москву и там работать. Буржуазия всюду кричит о своей любви к Франции, которую мы, коммунисты, хотим продать Москве. Буржуазия против посылки нами делегаций в СССР, против того, чтобы мы увидели, как живут победившие рабочие. А вот мы бы не возражали, чтобы делегация московских рабочих приехала в Париж посмотреть, как живёт буржуазия. Я бы такую делегацию даром возил на своём такси. Им бы я показал, почему иностранцы едут в Париж и называют его первой столицей в мире...

 Москва потеряла белогвардейца, зато приобрела этого француза. Первых - десятки, пусть сотни тысяч, вторых - сегодня миллионы, завтра - сотни миллионов во всех странах мира. "России больше нет, она здесь с нами в изгнании", - говорит белогвардеец. Да, она здесь, подумал я, когда француз-шофёр, горячо пожимая мне руку, просил кланяться русским товарищам.

 - Здесь, в Париже, мы, шофёры такси, идём впереди других. Когда объявляют забастовки, мы бастуем в первых рядах. Пожалуйста, расскажите о шофёрах в Москве. Я бы хотел переписываться с каким-нибудь шофёром-коммунистом из Москвы. Писать есть о чём.