Жили на острове всего несколько поселенцев, волей ли рока или несчастливыми обстоятельствами выброшенные на пустынный и бесприютный берег. Лишь одно деревце росло на желтом песке. Так получилось, что среди спасшихся четверо было мужчин и лишь одна женщина. Итого, пятеро. Пять круглых и сочных плодов вырастало на чудесном дереве, на котором не было ни одного зеленого листочка - лишь сухие ветки да пять глянцевых нежно коричневых плодов. Тем и жили несчастные. Не умели они ни ловить рыбу, ни разводить растения семенами, которые время от времени на остров приносило ветром, и в которых женщина узнавала то зернышко риса, то то, из чего варят гречневую кашу. Обитатели голого острова довольствовались тем малым, что посылали им каждое утро боги.

Каждое утро то один, то другой, по очереди, мужчины взбирались по гладкому стволу дерева и срывали вызревавшие за ночь плоды. И всегда их было пять. Скудная то была трапеза, но мякоть и сок плодов все же как-никак поддерживали силы горемык. Женщина же, правда, слабела больше других, хотя каждое утро, как и прочие, съедала положенное.

Мужчины, глядя на иссохшее тело их спутницы, ворчали недовольно:

– Она лежит целыми днями, не пошевелится! А, глядите, какой тощей и желтой она стала! Видно, не впрок ей пища - лучше бы я съел ее порцию!
– так судачил каждый.

Слыша эти разговоры, а на пустынном острове голоса разносятся далеко, тем более ее товарищи недовольства скрывать не стремились, женщина лишь плотнее стискивала зубы, а прозрачная слеза безвольно катилась по ее худому и некрасивому лицу.

Ей и в самом деле приходилось труднее остальных. Никто ведь не знал, что под сердцем женщины зреет плод - и, значит, ему достаются все питательные соки, предназначенные поддерживать силы матери.

Лишь надежда увидеть своего первенца удерживала женщину от отчаянного поступка. Каково жить, чувствуя всеобщую неприязнь и отчуждение?

А мужчины, вившиеся вокруг нее, пока женщина была полна прелести и здоровья, теперь и вовсе перестали обращать на нее внимание. Так и лежала она на редкой, пожухлой и чахлой траве, не в состоянии тронуться с места от бессилия и обид. И настал день, когда женщина не смогла заставить свое отяжелевшее тело повиноваться. Как не пыталась она хоть на четвереньках, хоть ползком добраться до чудо-дерева, руки и ноги немели и дрожали от непосильного напряжения.

О,- прошептала женщина,- мои товарищи по несчастью! Разве вы не видите, как мне тяжело? Неужели среди вас не найдется никого, кто бы принес мне спелый плод, чтобы я могла освежить иссохшие губы, а силы ко мне вернулись?

Но мужчины, торопящиеся к дереву за очередной подачкой, лишь отворачивались от ее тонких и полупрозрачных пальцев, бессильно хватающих воздух.

Разве мы не в таком же положении,- возражали на ее мольбы мужчины.- Мы ведь терпим точно так, как она! Почему же мы должны для нее стараться?

И они, все четверо, прошли мимо обессилевшей женщины.

Но они поступили честно: хотя как раз была очередь женщины лезть на дерево, мужчины справились сами. Один подставил другому плечи, и тот дотянулся до созревших плодов. Их, как обычно, было пять. Но, хотя женщина и не пришла за своей ежедневной порцией, мужчины не тронули ей предназначенное. Аккуратно положили плод под деревом и даже прикрыли пучком травы, чтобы плод не увял, когда солнце поднимется высоко.

Женщина видела свой завтрак. Спазмы голода и жажды стискивали желудок. Но она лишь смогла прикрыть глаза веками, чтобы не видеть. Так она и лежала, пока полдень не укоротил тени. Тут мужчины забеспокоились.

Один из них уже несколько раз бросал беспокойные взгляды в сторону неподвижно замершей их товарки.

Пойти поглядеть?
– спросил у остальных.

Те в ответ пожали плечами:

Видно, сыта и спит, раз не пришла! Тут-то всего несколько шагов!

Но когда в воздухе резко запахло йодом, и небо завечерело, а женщина по-прежнему не меняла положения, тут уж все, спотыкаясь и едва не наступая друг другу на пятки, заспешили узнать, в чем причина столь крепкого сна.

Женщина лежала построжевшая и как бы подросшая. Ее тело вытянулось. Руки были сложены крест-накрест на животе, словно ладони оберегали и согревали чрево.

Умиротворение и покой светились в бледном лице, внезапно похорошевшем. Желтизна и усталость сменились матовой белизной. Чуть приоткрытые губы являли два передних зуба, блестевших жемчужинами в алом гроте.

Портила лицо лишь легкая синева под глазами, но казалось: то ресницы, густые и черные, бросают тени на белоснежную кожу.

Боги! Как она хороша!
– воскликнул один из обитателей острова.

И богам отныне принадлежит,- грустно вздохнул другой, наклонившийся послушать дыхание спящей.

Как это?
– засуетились-забеспокоились прочие.- Разве не вместе с нами она претерпевала лишения и муки. Разве, пока она была посильнее, не ее веселые песенки развевали грусть и тоскливые думы? Почему же она принадлежит богам?

Потому что смерть забрала ее у нас!
– хмуро пояснил тот, кто близко склонился над устами их бедной подруги.