Я перечитал записку, изучая почерк Марины и наслаждаясь вкусным завтраком. Через несколько минут меня удостоил своим присутствием Кафка, и я налил ему молока в чашку. Заняться мне было совершенно нечем, поэтому я решил прогуляться до интерната забрать кое-какие вещи и заодно сказать донье Пауле, что комнату мою убирать не надо, так как на Рождество я уезжаю к семье.

Прогулка до школы пошла мне впрок. Я вошел через главный вход и направился в комнату доньи Паулы на третьем этаже.

Донья Паула была хорошей женщиной, не скупившейся на улыбки воспитанникам интерната. Она тридцать лет была вдовой и бог знает сколько сидела на диете. «Просто я от природы склонна к полноте, понимаете?», часто говорила она. У нее никогда не было детей и теперь, когда ей было около семидесяти пяти, она с удовольствием нянчилась с нами. Донья Паула жила одна, в компании двух канареек и огромного телевизора «Зенит», который выключался только после национального гимна и пожелания спокойной ночи от членов королевской семьи. Руки старушки были изъедены щелоком, а вен на ногах опухали так, что больно было смотреть.

Из роскоши она позволяла себе только поход в парикмахерскую раз в две недели и журнал «Ола». Я частенько видел, как она читала про принцесс и восхищалась платьями кинозвезд. Когда я постучал в дверь, донья Паула смотрела ремейк «Пиренейского соловья» в цикле мюзиклов с Хоселито в «Дневной передаче» и готовила гренки с убойной порцией сгущенки и корицы.

— Здравствуйте, донья Паула. Простите за беспокойство.

— Оскар, сынок! Какое там беспокойство. Проходи…

На экране а капелла пел Хоселито, а на него зачарованно смотрела пара жандармов. Рядом с телевизором стояла горка со статуэтками девы Марии и старыми фотографиями мужа доньи Паулы Рудольфа во всем блеске армейской формы. Несмотря на преданность супругу, донья Паула была ярой сторонницей демократии. Мотивировала она это тем, что теперь можно было всегда оставаться в курсе событий, а телевизоры делались цветные.

— Слушай, какая гроза была ночью! В новостях сказали, что это из-за землетрясения в Колумбии. Страх-то какой!

— Не волнуйтесь, донья Паула. Колумбия очень далеко.

— Дай бог, дай бог. На там ведь тоже говорят на испанском, так что не знаю…

— Нет, нет, беспокоиться не о чем, угрозы никакой. Я вам хотел сказать, что не нужно убирать мою комнату. Я н6а Рождество уезжаю к семье.

— Оскар, как же я за тебя рада!

Донья Паула практически видела, как я рос, и была совершенно убеждена, что я преуспею в любых начинаниях. «У тебя точно есть талант», — всегда говорила она, хотя, к чему именно, уточнить не могла. Она угостила меня стаканом молока с печеньем собственного приготовления. Я поел, хотя не был голоден, и немного посмотрел с ней телевизор, соглашаясь со всеми ее комментариями. Старушка болтала без умолку, когда ее было, кому послушать. То есть почти никогда.

— Да, вот это мужчина, а? — она показала на поющего на экране Хоселито.

— Да, донья Паула. А теперь мне пора…

Я на прощанье поцеловал ее в щеку и ушел. Поднявшись в свою комнату, я быстро взял несколько рубашек, пару брюк и чистое нижнее белье, положил все это добро в сумку и торопливо ушел. Заглянув в секретариат, я с невозмутимым выражением лица рассказал историю про Рождество с семьей и там.

Мы молча ужинали в зале с картинами. Герман был очень серьезен и погружен в свои мысли. Иногда наши взгляды встречались, и тогда он из чистой вежливости мне улыбался. Марина уныло ковырялась ложкой в тарелке и за весь ужин не съела ни кусочка. Вместо звуков беседы комнату заполнял звон посуды и шипение свечей. Страшно было представить, что такого мог сказать врач о здоровье Германа.

Я решил не спрашивать об очевидном. После ужина Герман извинился и удалился в свою комнату. Он выглядел уставшим и постаревшим как никогда. Впервые за время нашего знакомства он не смотрел на портреты своей жены Кирстен. Как только он ушел, Марина отодвинула от себя тарелку с нетронутой пищей и вздохнула.

— Ты ничего не съела.

— Не голодна.

— Плохие новости?

— Давай сменим тему, а? — сказала она сухим, почти враждебным тоном.

Резкость ее слов напомнила мне, что я в этом доме чужой. Как будто она старалась подчеркнуть, что я не принадлежал к их семье: не мой дом — не мои проблемы. А я почти поверил в лелеемую мной иллюзию.

— Извини, — сказала она через какое-то время, протягивая мне руку.

— Да все в порядке, — соврал я.

Я встал, чтобы отнести тарелки на кухню. Марина молча сидела на стуле и гладила Кафку, который мяукал у нее на коленях. Я долго мыл посуду — пока руки не занемели под холодной водой.

Когда я вернулся в зал, Марина уже ушла. Для меня она оставила две зажженные свечи. В доме было темно и тихо. Я задул свечи и вышел в сад. По небу медленно плыли черные тучи. Холодный ветер шевелил кроны деревьев.

Я обернулся и увидел, что в комнате Марины горел свет. Видимо, она еще не легла спать.

В следующую минуту свет погас. Темная громада особняка походила на руины, как в первый день, когда я его увидел. У меня мелькнула мысль тоже пойти в комнату и лечь спать, но меня снедало какое-то томительное беспокойство, предвещавшее долгую и бессонную ночь. Я решил прогуляться, чтобы привести мысли в порядок. Или хотя бы поразмяться.

Я едва отошел от особняка, как вдруг стал накрапывать дождик. Ночь была не из приятных, и на улицах было пусто. Я сунул руки в карманы и пошел дальше. Я блуждал по городу почти два часа. Но ни дождь, ни холод не измотали меня так, как мне того хотелось. Что-то упорно не выходило у меня из головы. И чем больше я пытался этого не замечать, тем назойливее оно меня преследовало.