За ним кто-то гнался. Огромный, белый, студенистый. Растекшийся по перелескам и глазастым лужам. «Значит, недавно прошел дождь», — подумал Гвирнус. Но странное дело: он почему-то не помнил ни этого дождя, ни своей встречи с тем, что так упорно преследовало человека. Поначалу почти бесшумно — лишь легкий шорох травы да шелест листвы выдавали егоприсутствие. Потом все громче и громче: послышался хруст ломаемых веток, в небо взметнулись стайки потревоженных птиц, в каком-то десятке шагов от человека прямо через бурелом промчалась грузная самка ведмедя. Рычание перепуганного насмерть зверя заставило прибавить ходу. Он уже не бежал — он летел сквозь лес, задыхаясь, обливаясь липким потом, расцарапывая в кровь лицо и руки. Внезапно выскочивший из-под влажного дерна корень гиблого дерева пронзил ступню, Гвирнус захромал и без сил повалился на влажную траву.

Недавно прошел дождь, которого он хоть убей не мог вспомнить.

Почему?

Гвирнус жадно приник к теплой, попахивающей землей и брусникой луже, но, увидев свое отражение, отпрянул: яд гиблого дерева действовал быстро — себя он не узнал.

Рука сама собой зачерпнула воды.

«Вот так. Каждый сам по себе. Рука. Усмешка. Отражение. И еще то, что за спиной. И еще — лес. Деревья. Цветы. Беременная самка ведмедя. В это время они все беременные. Рыбы в небольших, разбросанных по лесу озерцах. Жирные крольчихи в глубоких норах. Женщины Поселка, которые наверняка уже растопили печи и возятся с многочисленными котелками и плошками…»

Ног он не чувствовал.

Была весна.

И было утро.

А утро в Поселке, по обыкновению, начиналось с того, что Хромоножка Бо просыпался от холода, сладко потягивался, зевал, а злые языки утверждали, что не столько зевал, сколько выблевывал остатки вчерашнего ужина с доброй порцией эля (о! этот эль! — злые языки и сами были очень даже не прочь… хлебнуть… да-с!), но сей факт мало кого интересовал, ибо главное все-таки заключалось в том, что пьяница повелитель Хромоножка Бо просыпался, и просыпался именно человеком. «Без какого-либо злого умысла, а так — чтоб подшутить над очередной хозяйкой своим неожиданным превращением из обыкновенного с виду горшка с кашей в глуповатого толстомордого верзилу с гнилыми зубами и премерзким запахом изо рта. Да-да, не злонамеренно, а всего-навсего с перепоя», — утверждали одни. «Вовсе нет, — возражали другие (а таких было в Поселке большинство), — как раз-таки пренепременно в самый ранний час, когда ни о чем не подозревающая хозяйка нежится под одеялом, а уж завидев этакого невесть откуда взявшегося верзилу с остатками каши на лоснящейся от пота физиономии, она, хозяйка, визжит, как зарезанная, и опять-таки пренепременно выскакивает полуголая, с болтающимися титьками из постели, а вот это-то пьянице повелителю и надо».

«Страсть как он любит их болтающиеся титьки», — ухмылялись сплетники.

Как бы там ни было, но утро в Поселке начиналось с бабьего визга.

На сей раз визжала толстуха Лита.

Что-что, а это она умела.

В хижине напротив проснулись.

— Началось! — проворчал, ворочаясь в теплой постели, Питер Бревно. Его взлохмаченная голова с трудом оторвалась от подушки. Сонное лицо недовольно сморщилось. Он громко шмыгнул носом.

— Сходил бы посмотрел, — сказала спросонья красавица Норка.

— Сама иди. Подружка как-никак.

— Вот еще! — фыркнула Норка. — А ну как это оно?

— Некому было бы так визжать, — буркнул Питер. — Спи. Рано еще.

— Пойду хоть в окошко гляну, а?

— Ага. — Питер сладко зевнул. — Хромоножка это. Днем разберусь.

— У Литы свой разборщик есть.

— Вешать их надо, дармоедов, — сонно сказал охотник.

— Кого? Повелителей, что ли?

Норка искоса посмотрела на мужа.

— Ага, — пробормотал Питер и улыбнулся. Во сне.

Проснувшись, она первым делом ощупала свой живот — большой, мягкий, разбухший, как гриб после хорошего ливня. «И то верно — гриб», — улыбнулась Ай-я. Хотела бы она знать какой. «Тук-тук», — отдалось в прижатой к животу теплой ладони. Ребенок уже вовсю сучил ножками — просился на волю. «Тук-тук», — билось едва ли не в такт движению маленьких ножек ее сердце.

— Милый, — прошептала Ай-я, — проснулся уже? В такую-то рань?

«Бум!» — ребенок будто услышал Ай-ю. Ладонь женщины едва не подпрыгнула на животе. Мальчик? Девочка? Больно шустрый. Наверное, мальчик. Да и Гвирнус хотел именно мальчика. Уже и лук ему смастерил. Вон висит на стене. Не так долго и ждать. Дней десять, говорила Гергамора. А уж старуха свое дело знает.

— Тес! — Ай-я нежно погладила ладонью живот. Гриб? «Дождевик! — подумала она. — Пфф! И нету». — Она вздрогнула, и неприятный холодок пробежал по спине. Ай-я вовсе не была уверена в том, что ее разбудил ворочавшийся в животе малыш.

Ее разбудило предчувствие…

Прошла целая вечность, прежде чем Гвирнусу удалось подняться. Нога болела. Он стиснул зубы: «Терпи», — и заковылял сквозь кустарник, спугнув семейство маленьких пушистых комков, мгновенно исчезнувших в серой дымке расползающегося по лесу тумана. Кролики Гвирнуса не интересовали — их хватало и в Поселке. Ему вообще было не до охоты; он мечтал лишь об одном — скорее выбраться из этого леса, доковылять до своей хижины, бухнуться в мягкую постель. Гвирнус представил, как будет суетиться вокруг раненого мужа Ай-я. А уж у нее-то всегда найдется по такому случаю и кружка хмельного эля, и добрая порция какой-нибудь премерзкой — охотник поморщился — лекарственной настойки. Тьфу! Он так явственно представил последнее, что во рту стало горько.