Этот тихий скребущийся звук особенно поразил Ай-ю…

— Что это?

— Рука?

— Вишь, неймется ей по ночам. — Голос матери звучал где-то далеко. Ай-я едва расслышала его.

Приснилось?

Да! Да! Да!

— Мамочка! Мама!

Лежанка скрипнула, и до Ай-и донесся сонный голос:

— А?

Только не спи…

— Ай-я, что с тобой?

— Рука…

— Что «рука»?

— Не знаю… Мне страшно…

— Болит?

— Нет, — неуверенно сказала девочка. Боль отпустила, но лучше бы не отпускала вовсе. Она тысячу раз перетерпела бы эту боль. Даже куда более страшную боль. Даже самую-самую ужасную на свете. Лишь бы не видеть того, что видели ее глаза.

Приснилось?

Да! Да! Да!

Девочка подумала было ущипнуть себя за щеку, но тут же вздрогнула от отвращения. Ущипнуть? Чем? Этой? Рукой? Она торопливо отвернулась — не смотреть, не видеть, все, что угодно, волки, ведмеди, оно, только не эта чужая и одновременно ее собственная… Уродливая. Похожая на головешку и одновременно покрытая…

— Спи. Утром погляжу… Коли не болит, — зевнув пробормотала мать.

— Посмотри… Какая она… Странная. — Девочка вдруг успокоилась и тихо добавила:

— Ты только посмотри. Я — зверюшка, да?

— Баю-баюшки-баю. Вот так. Ляг. Дай-ка я тебя укрою. И ручку твою больную укрою. Положи ее на одеяльце… Не гляди. Незачем тебе глядеть. Я ее вот этой тряпочкой укрою. Спрячу. Вот так. Ну-ка! Что у нас с другой ручкой? Видишь? Ручка как ручка…

— Мам, вовсе нет!

— Я кому сказала не смотреть!

— Мам, а у Тишки тоже?..

— Что «тоже»?

— Ну, такое бывает, да?

— Какого еще Тишки?

— Он у реки живет.

— Не знаю я никакого Тишки.

— Это тот, из-за которого ты…

— Вот глупости! Рано тебе еще об этом думать. Ты мне вот что скажи: опять шалила, да?

— Мам, а откуда ты?..

— Да уж знаю, как не знать…

— Я колдунья, да?

— Ты горе мое луковое.

— Нет, правда, это из-за того, что я немножко…

— Ага! Значит, было?

— Да.

— Выпороть тебя хорошенько!

— За что?

— А за все! Ну-ка закрой глазки. Вот лучше, выпей.

— Ф-фу! Ты за этим на улицу бегала, да?

— И тебе нисколечки не нравится?

— Ну, если по правде — вкусно. Голова кружится. Это хмель?

— Еще какой!

— Маленьким нельзя.

— Взрослым тоже.

— Вот еще! Я сама видела…

— Ай-я, помолчи!

— Мам…

— Ты пей.

— Я так быстро не могу.

— Это потому, что говоришь много.

— Оно вязкое.

— Ай-я!

— Мам, а у тебя? У тебя такое было?

— Ай-я, не болтай.

— Это страшно, правда?

— Вовсе нет. Видишь, я не боюсь.

— А вот и неправда. Вон у тебя как руки трясутся.

— Опять глаза открыла, мерзавка!

— Оно красное… Мам, а я знаю, куда серый кролик делся. Я тогда подглядывала. Сидела под крыльцом и все видела. Ну, как ты его… Ты ведь и сейчас хлебнула, да?

— С чего ты взяла?

— А ты губы плохо вытерла. И вон на платье капелюшка. Мам, а кроликов для этого держат? Они же такие маленькие… Добрые…

— Тебе лучше?

— Ага. Только колет. Нет, щиплет… Так и надо? Да? Мам, можно я посмотрю?

— Дай-ка кружку. Хватит тебе. И смотреть нечего. Спи. Закрой глазки и спи. И не ерзай под одеялом…

— Так щиплет же!

— Ничего. Пощиплет и перестанет. У кошки болит, у собачки болит, у Ай-юшки все заживет.

— Мам, а я вурди видела!

— Ай-я, что за глупости?!

— Видела, видела! Вечером. Я к своему, с пятнышком, ходила, а он за забором прятался. В кустах. Ты ведь не моего с пятнышком убила, да? — Девочка вздохнула. — Что с тобой? Мам, ты плачешь?..

— Нет. Это так. Капелюшки. Спи, деточка. Спи. Все будет хорошо. Но кое-что я должна тебе рассказать…