Не прошло и месяца, как она почувствовала — творится что-то странное. Сначала изменились запахи.

Теплой норы. Леса. Даже сбившихся на зиму в стаю волков. Даже волчицы-матери, от которой она теперь старалась держаться подальше, и утром, когда старая волчица возвращалась с охоты, молодая покидала нору и уходила в лес. Но и в лесу она не чувствовала себя прежней. Лес казался чужим. Каждое дерево таило угрозу. Каждый куст мнился притаившимся зверем — большим, сильным, — она еще никогда не чувствовала себя такой беспомощной и жалкой в этом лесу…

Потом изменилась она сама.

Ее лапы, в которых уже не было прежней упругости мышц. Ее голова, которая иногда кружилась так, что приходилось ложиться в снег и пережидать до тех пор, пока не перестанет качаться под непослушными лапами земля. Ее поджарое серое тело, которое раньше с легкостью преодолевало любые расстояния, а теперь уставало даже после небольшой пробежки по рыхлому снегу…

Она стала ворчливой и злой. Она не подпускала к себе никого из стаи, и однажды, когда прежний ее мучитель вдруг сунулся к ней, она без предупреждения вонзила клыки в его ухо и едва не оторвала его…

Потом изменилась стая.

— Дайте мне нож, — попросила Таисья. Она дрожала от холода. И голос ее дрожал. Но все, кто стоял у костра, видели странный блеск ее глаз, хитрую ухмылку на губах…

Люди зашумели.

Они заговорили все разом, даже дети вдруг испуганно заверещали за спинами взрослых. Аринка заплакала. Сыновья Дрона, переглянувшись, поспешили пробраться поближе к отцу. Райнус дернул сестру за косу:

— Плакса.

Утер рукавицей влажные глаза.

— А сам-то… — буркнула девочка и, уже не сдерживаясь, сорвалась в полный голос: — К мамке хо-очу-у!

— Цыц! Нельзя к мамке. Сказала же — гулять!

— Я боюсь, — всхлипнула Аринка, прижимаясь к брату.

— Не смотри, — сказал Райнус, заметив, что девочка не сводит взгляда со странной сгорбленной фигуры Лая, которая все меньше походила на человека… Если бы не обвисший полушубок, не сползшая набок с огромной лохматой головы шапка, то…

— Он повелитель? — Аринка с надеждой взглянула на брата.

— Не знаю, — неуверенно пробормотал Райнус и, заметив, что девочка, наклонившись, зачерпнула пригоршню снега, поднесла ко рту, добавил: — Здесь грязный, не ешь.

— Я пить хочу, — капризно сказала Аринка.

— Дура! — неуверенно сказал Райнус и облизнул пересохшие губы — в самом деле, отчего так хочется пить?

Потом изменилась стая.

Волки.

Она заметила это не сразу, тем более что и сама сторонилась их. Но однажды голод взял свое, и она вышла на охоту со всеми.

Загоняли матерого лосяка.

Бежали не быстро, может быть, поэтому у нее хватило сил не отстать.

Лосяк был упрямый, к тому ж в самом начале охоты уж успел поднять на рога чересчур поспешившего волчишку, смерть которого заставила стаю набраться терпения и отступить.

Однако продержался матерый недолго.

Выгнав лосяка на редколесье, волки набросились всем скопом, и спустя мгновение он рухнул в снег.

Мяса ей не досталось.

Когда же она попыталась подобраться к разрываемому на части телу, сразу несколько волков развернулось к ней, и, увидев их оскаленные морды, она поняла — и эта охота, и все последующие уже не для нее…

Нож ей кинул Гилд.

Таисья ловко поймала его на лету.

Взглянула на охотника:

— Спасибо.

Тот пожал плечами. Отвернулся.

«Знает, — поняла женщина, — знает все».

Она наклонилась над мужем. Услышала, как взвизгнула и запричитала Настасья:

— Да что же это такое! На мертвого! С ножом!

— А тебе небось живого подавай? — усмехнулась женщина, не спуская глаз с удивленного лица Тисса. Что ж, теперь пришла очередь удивляться другим. Если, конечно, еще не застыла в жилах мужа пьянящая, колдовская, хмельная влага — кровь.

— Что, испугалась? — услышала она презрительный голос Гилда.

Ударила ножом в широкую грудь. Облизнулась, предвкушая тот сладостный миг, когда…

О! На сей раз она будет не одна.

Не только с маленьким вурденышем, который так похож на…

Что это?

Таисья моргнула, не веря своим глазам.

Никакой крови не было.

Даже раны на его груди, куда, казалось, только что вонзился нож, тоже не было. Даже царапины, даже намека на нее. И клинок был все так же чист, холоден и остер.