Шрифт:
Но платье все-таки одела, потом подошла к лавке, погладила вурденыша по грязным волосам.
«Нет, ну вылитый нелюдим».
Значило ли это, что он, Ай-я, их дети…
Да! Да! Да!
Таисья усмехнулась.
Тисс умер, но Тисс был человеком. Жалела ли она о его смерти? О да! Но скорее чувствовала странную, необъяснимую радость… И гордость.
Он — человек.
Он убил ее прежде, чем она успела заговорить. Он все-таки отвернулся, когда она, даже не вылакав плошку до дна, вдруг захрипела, вздрогнула всем телом, забилась лохматой головой о доски пола, о ножки стола, о его подставленную ладонь — он вовсе не хотел, чтобы ей было больно.
Он хотел так мало…
Запомнить ее другой…
Он — человек.
Сколько же нас?
Сытых и голодных, смелых и трусливых, любящих, ненавидящих, уже познавших жажду и еще только предчувствующих ее?
«Я должна знать», — подумала Таисья, облизнув солено-сладкие губы.
Она улыбнулась.
Сегодня праздник, и она будет веселиться вместе со всеми.
И Тисс будет вместе с ней.
Он убил ее прежде, чем она успела заговорить. Услышав стон, нелюдим торопливо обернулся к Ай-е, зажал ладонью рот:
— Тсс! Молчи.
Удивленно скользнул взглядом по обнаженному телу. Да, теперь это была Ай-я, жена. Ее глаза испуганно, непонимающе, жалко смотрели на него.
— Это я, — глупо сказал охотник, — не бойся. Молчи.
Свободной рукой потянулся за ножом.
— Ты вурди, — без всякой злости сказал нелюдим.
Женщина моргнула.
— Ты знала, да? — спросил Гвирнус, вовсе не желая слышать тех слов, которые она пыталась сказать ему, — он чувствовал, как шевелятся под его ладонью горячие сухие губы…
— Тсс! Они… Они все равно убьют тебя. Тебя и…
Он умолк, и сам еще не веря тому, что собирался сказать. В глазах Ай-и мелькнул ужас — она поняла его и без слов.
— Я… не трону их, — сказал нелюдим.
Райнус, Аринка…
У него еще теплилась надежда, что дети…
Его дети.
Не его — их.
Да. Он уйдет. Уйдет, чтобы унести эту надежду с собой.
Он уйдет, но сначала убьет вурди.
— Никто не узнает, — сказал охотник. — Никто не тронет тебя… Я сам…
— Смотрите-ка! Таисья!
— Эй, Таисья! А где же Тисс?
— Сходила бы, что ли, за Ай-ей. А то вон на детях ихних лица нет.
— А твой-то хорош! С утра, вишь, морду нацепил!
— Вот и притомился.
— Спит небось. Он уж ко мне заглядывал, прикладывался…
— Врешь ты все, Настька! Когда ж это он успел?
— А с утра и успел. Да и не ко мне одной…
— Тише вы! Ты чего полуголая вылезла? Простынешь ведь!
— С чего это вы возле дома жечь вздумали? — хмуро спросила Таисья.
— Так ведь твой-то с утра сам звал.
— Верно. Медовуху обещался вынести.
— Обойдешься.
— Вредная ты баба! То ли дело твой…
— Лай! — Таисья зябко повела плечом. — Зайди-ка помоги.
— Своего ей мало! — хихикнул кто-то из женщин.
— Ты идешь, да?
— Вот! — Таисья подвела Лая к лежанке, откинула одеяло.
Лай хмуро смотрел на мертвого приятеля. Таисья на Лая. Она ждала. Сколько же нас?
Сытых и голодных, смелых и трусливых, любящих, ненавидящих, уже познавших жажду и еще только предчувствующих ее?
Лай неловко склонился над мертвым телом. Крякнул:
— Кто его так?
— Я.
— С ума, что ли, сошла?
— Может, и сошла.
Лай озадаченно посмотрел на женщину. Почесал потную шею. Не очень уверенно сказал:
— Врешь ведь. Тут вон как разорвано. Будто зверь какой…
— Вурди, — усмехнулась Таисья.
— Тьфу! Замолчи, дура! Воды, что ли, дай. Душно тут у вас. Ну чего уставилась, а?