— Ты какая-то…

— Какая? — смеясь, прервала она его.

— Ну раньше ты никогда…

Тисс не договорил. Ему вдруг захотелось обернуться, чтобы увидеть то, что творится за его спиной. Вроде какое-то движение. Тихое, будто мышь прошмыгнула. А все-таки не мышь. Вот. Опять. Вроде как ближе. Охотник вздрогнул. Снова попытался вырваться из объятий жены.

Та глупо хихикнула:

— Не пущу!

— Погоди. Она смотрит.

— Девчонка?

— Да.

— Все смотрят. На повелителей ты внимания не обращал!

— Она привязана?

— Да она у кого-то уже была… Привязана. Ты что, не заметил?

— Заметил, — проворчал Тисс, пытаясь избежать тянущихся к нему жениных губ. Нет, не вела она себя так. С тех самых пор, как начала кашлять. Там. В старом Поселке. — Ты ее отвязала?

— А зачем ты ее привязывал?

— Она ж дикая совсем.

— Она хорошая. Сам же ее привел…

— Привел. Только мне как-то не по себе… И ты…

— Тсс! — Она прижалась к его губам. Губы были сухие и горячие, они обжигали; Тисс невольно поддался их жару, какое-то время они молча боролись языками, бодаясь ими, как молодые бычки. Руки Таисьи тем временем по-прежнему цепко держали его голову, а ноги… Ноги внезапно обвились вокруг так и не снятого полушубка охотника, при этом задирая влажные от растаявшего снега полы одежды… Вот ее влажный язычок наконец протолкнулся ему в рот… «Ишь ты! Какая!» Он вытолкнул его наружу, стиснул зубы. Чуть отстранился, глядя в ее раскрасневшееся, округлое лицо. Перевел взгляд на полную шею. На выпроставшуюся из-под одеяла грудь. Влажные соски чуть подпрыгивали в такт ее горячему дыханию…

— Ты голая? Среди бела дня? Тай, что с тобой?

— Со мной?!

— Ну да.

— Ничего. Это ты какой-то странный…

— Я?! — возмутился охотник, и снова волна какого-то необъяснимого страха захлестнула его с головы до пят. — Отпусти! — Он грубо рванулся, чувствуя, как ногти жены оставляют на его щеках кровавые борозды, а обвившиеся вкруг туловища ноги напряглись. — Слышишь, отпусти!

— Как бы не так! — Она коротко хохотнула и, вильнув бедрами, швырнула тело охотника на лежанку. Потеряв равновесие, он плюхнулся на жену, при этом голова его больно ударилась о женин лоб.

Она будто не чувствовала боли.

Из глаз же охотника посыпались искры.

— Чтоб тебя! — выругался Тисс, чувствуя, как горят расцарапанные щеки, как наконец отпустившие их пальцы теперь торопливо дергают тесьму на штанах…

— Я же в полушубке, жарко ведь, — взмолился было он, неловко барахтаясь на полном, мягком теле, стараясь не сделать ему больно и в то же время выбраться, выкарабкаться, пока не поздно; почему это поздно, разве может быть поздно, когда…

За спиной вновь раздалось тихое шебуршание. Странный скрежещущий звук, который заставил тело охотника напрячься; он замер, неловко повернул голову, но ничего не увидел — глаза покрывала копна черных жениных волос. Заливал их и пот, который тонкими струйками сбегал из-под так и не снятой до сих пор шапки… Жарко. Тисс моргнул, пытаясь стряхнуть с ресниц соленые капли. С силой выдохнул, — черные волосы перед носом взвились речной волной… Ух как жарко. Он дернул головой, пытаясь сбросить с себя шапку, которая уже пропиталась его потом и почему-то нестерпимо воняла псиной…

— Щекотно, — хихикнула жена, которая уже нисколько не походила на жену: было в ее движениях и в той силе, с какой она подчиняла охотника своей воле, что-то новое, волнующее, пугающее. Пугающее куда больше шорохов за спиной. — Щекотно, — повторила она, вновь повернувшись к нему лицом, и Тисс с удивлением заметил маленькие усики на верхней губе. (Откуда?) На мгновение их глаза встретились. «Оттуда», — будто говорили ее зрачки. Большие, бездонные, они ласкали, обжигали и одновременно завораживали его. Он попытался отвести взгляд — не тут-то было: он мог шевелить чем угодно — руками, ногами, головой, но глаза… Они словно перестали подчиняться его воле. Тисс попытался закрыть их… закрыл, но даже сквозь опущенные веки чувствовал: он и Таисья по-прежнему смотрят зрачок в зрачок, и не просто смотрят — разговаривают друг с другом, и не просто разговаривают — а она, именно она, жадно пьет из заколдованных зрачков его мысли, чувства, жизнь…

— Дура! — проговорил непослушный язык.

Неловко повернутая шея болела. Потная рубаха прилипла к телу. Охотник ощущал и жар и холод одновременно. Холод разрастался где-то внутри, в животе, ниже живота, — теперь он вовсе не хотел той дикой безудержной самки, которая едва ли не насиловала его.

— Пусти! Слышишь, пусти! — Он выдернул наконец запутавшуюся в складках одеяла руку, вцепился в женины волосы. Попытался оторвать от себя ее голову, липучие губы, которые снова присосались к его губам, всасывая их, как болотная жижа…