— А ну, толкни, братцы!..

— Семен Петрович… замерзаю я…

— А ты крепись, Ваня Иванов… Крепись, милый… Чего у тебя замерзает-то?

— Ноги, Семен Петрович… спина тоже…

— Эх ты, сердешный… Сейчас, родной, согреемся.

Воробьев кутал, прижимал к себе Ваню, хотя у самого уже занемели ноги и рука, обнимавшая Ваню. Боли от холода не ощущалось, не гнулись пальцы, и только зубы стучали как в лихорадке. Повсюду пухлой сырой ватой стоял туман, заволакивая и чернеющие крутые берега, и звездное небо, и лунный диск, а внизу злобно билась о холодную сталь бурлящая наледь.

— Крепись, Ваня Иванов… Крепись, милый… Скоро уж светать станет… Не дадут нам замерзнуть… Да ты не спи, не спи только!..

— Страшно, Семен Петрович…

— И страшного ничего нет. Страшное теперь позади… Зато водителем будешь… настоящим…

Воробьев прислушался. Где-то со стороны Качуга нарастал мерный глухой рокот.

— Самолет!.. — обрадованно вскрикнул Воробьев, — самолет, слышишь?

— Самолет!?. Правда?!

— Ну вот, а ты говоришь, не найдут. Нашли уж!..

Самолет быстро приближался. Гул его мотора становился все явственней, громче. Вот он уже близко, близко… проклятый туман! Неужели туман не даст увидеть их самолету? Гул уже оглушительно резкий. И вот уже мутная крылатая тень с грохотом пронеслась над коченеющим Воробьевым, скрылась в тумане. И хотя самолет прошел почти над самой кабиной, сердце Воробьева болезненно сжалось: увидел ли, заметил ли пилот их машину?

Не выглядывая из-под тулупа, Ваня спросил:

— Семен Петрович, ну что, видели?

— Самолет? Видел, Ваня Иванов, видел…

— А он нас?

— И он нас видел, родной…

— Ой, правда!?. Семен Петрович?!

И от того, как обрадованно закричал Ваня, Воробьеву стало теплее, легче.

«Может, и правда недолго ждать?» — вздохнул он.

Но ждать пришлось долго. Уже рассвело, и туман, отступая, засеребрился в первых лучах солнца, а помощь не приходила. Вода — теперь ее было видно — начала убывать, и течение ее становилось медленным и ленивым. Крылья, фары и даже кузов машины покрылись толстой ледяной коркой. И снова ровный, нарастающий гул мотора. Теперь уже со стороны Жигалово.

«Что это, не моторка ли?» — сквозь одолевавшую дрему с надеждой подумал Воробьев и насторожился.

Но это был тот же самолет. На этот раз самолет был уже хорошо виден. Самолет пролетел над машиной, сделал круг и улетел дальше.

— Семен Петрович, опять самолет?

— Опять, Ваня Иванов…

— Скорей бы… ой, Семен Петрович!..

— Скоро, Ваня Иванов, скоро… не спи только, не спи, родной…

«Ну, теперь-то и я вижу, что заметил… Успеют ли?» — и Воробьев снова принялся тормошить Ваню.

— Не спи, парень!.. Крепись, Ваня Иванов!.. Водителем будешь!..

А в голове одна мысль: «Неужто так вот и придется погибнуть? Ни за что, ни про что…»

И снова долгие, томительные минуты.

Теперь Воробьев мог шевелить только корпусом: ноги и левая рука, обнимавшая Ваню, совсем застыли. Зубы перестали стучать, и необоримо тянуло ко сну. «Что это? Конец?..»

Перед глазами поплыли кривые иркутские улицы… домик… жена… Какая она опять молодуха!.. Чему она смеется?.. Подходит, кладет ему на руки что-то живое, теплое… Да ведь это же сын!.. Сын!.. Сынок мой!.. А жена машет ему рукой, хохочет… И смех ее какой-то глухой, стрекочущий, совсем как игрушечный моторчик…

…Воробьев не слышал, как подошла, ткнулась в машину моторная лодка, как чей-то голос окликнул с нее:

— Эй, кто тут? Живы?..

Наледь разлилась на целых двадцать пять километров, затопив обе широкие колеи ледянки, унеся с собой все, попавшееся ей на пути: бревна, вешки, сломанные кузовные доски и брусья, начисто смыв сугробы обочин. Десять машин, вмерзшие в наледь, надолго остались на Лене. Вслед за первой хлынули наледи и других перекатов. Потоки разливались на многие километры, успокаивались и замерзали, а через три дня новые взрывы грохотали над Леной и новые наледи устремлялись по льду, снося на своем пути все, что осталось от первых.

Таких наледей еще не помнили старожилы. Даже для них это было в диковину. О возобновлении перевозок нечего было и думать. Попробовали возить грузы, пользуясь затишьями, от одного переката к другому, но на один такой рейс уходило так много времени, что водители сразу же отказались от этой затеи.

— Вот тебе и ледяночка! — вздыхали они, как о чем-то родном, но безвозвратно потерянном. — Неужто так и сидеть будем? Думать, решать надо, братцы!

— Поторопились, видать, с ледяночкой.

— Да что там поторопились — осрамились! Послушали Позднякова, а выходит, что зря.

— Воробьеву, говорят, ногу отнимать будут.

Вскоре же по приезде в Качуг Поздняков и Танхаев были вызваны в райком. Теплов — он уже ждал — к немалому удивлению Позднякова встретил их приветливей, чем обычно.

— А, приехали! Ну-ну, заходите. Ну как? Что отвечать будем? — Он пододвинул к Позднякову целую пачку телеграмм.

Поздняков полистал их. Тут были копии телеграмм Павлова, обкома, Якутска, которые он успел прочесть еще в автопункте. Вернул Теплову.