Мороз дает себя знать и в кабине: пробирается под тулупы, инеем забеляет шляпки шурупов на деревянных деталях, леденит стекла. Но машина бежит быстро, уверенно и без тряски. И только на перекатах, лед над которыми заметно пучит вода, машину слегка подхватывает, и тело ощущает неприятную невесомость.

— Скоро Заячья падь, Семен Петрович. А там и Качуг близко, поспеем…

Воробьев умолк. Он мысленно прикидывает, сколько еще сделает рейсов и вывезет грузов до конца этого месяца, если будет продолжать возить по три тонны. Выходит, что меньше, чем у других лучших водителей, работающих на таких же машинах. Надо как-то сократить время на ремонтах и добавить нагрузку. Ничего не будет с машиной. Возит же Рублев на ЯГе по пять тонн двести, а почему бы ему не возить по три с половиной?.. А все же чертовски тянет ко сну.

— А ну, Ваня Иванов, запой нашу, водительскую!

— Сейчас, Семен Петрович. — Ваня деловито откашлялся, сдвинул со лба назад шапку и затянул тенорком уже порядком приевшуюся ему «любимую» песню. Последний куплет поют вместе.

— Семен Петрович, туман впереди, гляньте! — оборвав песню, сообщил Ваня.

Одно упоминание о тумане пружиной подбросило бывалого в переделках водителя.

— А?! Где?!

Воробьев рванулся к ветровому стеклу и, потеснив Ваню, всмотрелся в единственно не тронутое морозом прозрачное пятнышко. Действительно, там, где уже смутно темнели контуры гор Заячьей пади, медленно надвигаясь на них, росло и ширилось серое облачко…

— Сбавляй скорость! Живо!.. Как учил?!

Мотор, подвывая поршнями, плавно тормозил. Воробьев помогал Ване и, наконец, выключив мотор, остановил машину. Туман уже близко, и острые лучи фар впились в его побелевшие, густые, как облака, клубы.

— Вода! Семен Петрович, вода!! — благим матом заорал перепуганный насмерть Ваня.

Прямо на них по гладкой ледяной ленте двигался большой вал воды, преследуемый туманом.

— На крышу!.. — скомандовал Воробьев.

В одну минуту оба вскарабкались на кабину. И в тот же миг вода ударилась в машину, брызгами окатила кабину, с грохотом понеслась дальше. На секунду Воробьев успел увидеть огни следовавших за ними из Жигалово машин, но вскоре и они исчезли в тумане. Вода, быстро прибывая, топила подножки, крылья, подбиралась к окнам кабины. Погасли фары. Тьма поглотила воду, тракт, звездное небо. Слышно было, как иногда что-то твердое ударялось в машину, скрежетало о жесть, стучало, царапало, — вода несла на себе льдины, вешки-елочки, целые глыбы снега. Сильный удар в кабину едва не сбросил с нее водителей. Звякнуло лопнувшее стекло. Крик ужаса оглушил Воробьева. Это кричал Ваня. Воробьев прижал его к себе, накрыл с головой своим тулупом (тулуп Вани остался лежать в кабине), а в голове сверлило одно и то же: только бы теперь не замерзнуть! Только бы не замерзнуть!..

Житова разбудили частые тревожные гудки автопункта. Житов вскочил с кровати, бросился к окну. Никаких признаков пожара. В мутной глубине ночи едва обозначались темные силуэты заленских сопок. Белые острые лучи фар черкнули по сопкам, берегу Лены. Вторые, третьи…

Пронзительно, истошно завыла судоверфевская сирена:

И-а-а-а-и…

Житов быстро надел рабочий костюм, полушубок, опрометью кинулся коридором, лестницей, вниз, наружу. По тракту уже бежали люди, вскакивали в кузова попутных машин, кричали, размахивали руками. Крики, гудки, рев моторов, и надо всем этим жуткое, щемящее душу:

У-у-у-у-у-а-а-а-а-и-и-и…

— Перекат! Наледь! Прорвало дьявола!..

Крики, вой, ругань!

Житов вскочил в первую попутную машину, где уже было несколько человек, пробрался к кабине. В ярком освещении фар бежали с фонариками, с факелами люди. Люди бежали и по ледянке. Целая колонна машин запрудила трассу, а далеко впереди уже виднелись густые клубы тумана, закрывшие собой высокие «щеки» Заячьей пади. Теперь уже сомнений не было: прорвало самый большой перекат. Случилось то, чего больше всего боялись транспортники. И люди спрыгивали с машин, обгоняя и подталкивая друг друга, бежали к месту катастрофы, туда, где уже, как встревоженный улей, гудела огромная толпа качугцев.

Житов с трудом пробился в плотном людском месиве к перекату, к свободному от толпы клочку льда, на котором несколько смельчаков молча возились с какой-то лодчонкой, тулупами и баграми. А впереди в двух шагах от них, красноватые в свете факелов, стремительно рвались вверх клубы пара, бушевала невидимая за ними вода. И где-то там, еще дальше, затопленные ею машины, водители… А вокруг море коптящих огней, притихшие в напряженном ожидании люди, дьявольский мороз, темень.

Тупой, безотчетный страх охватил Житова. Страх перед взбунтовавшейся стихией, перед воображаемой картиной бедствия: сброшенные с машин несчастные люди, беспомощно барахтающиеся в бешеном ледяном потоке, захлестнутые наледью опрокинутые машины… И ведь он, именно он, Житов, виновник случившегося…

— А ну в сторону!.. А ну раздвиньсь!..

Житова оттеснили, пропуская вперед грузовик. Десятки рук потянулись, откинули борта кузова, стащили на лед еще одну плоскодонку. Что они? Уже не собираются ли плыть на этих скорлупках? Это же безумие!..

— Толкни, братцы!

Житов видел, как трое уселись в первую плоскодонку, протянув стоявшим на льду багры, как несколько человек грудью уперлись в эти багры, двигая в кипящий перекат утлую моторную посудинку. Вот нос лодки уже скрылся в яростных клубах пара, один за другим потерялись в них седоки и наконец сама лодка. В наступившей на мгновенье тишине до Житова донесся треск быстро удалявшегося моторчика… А смельчаки подтягивали к перекату уже вторую лодчонку. Знакомый Житову охотничий малахай поднялся над нею. И опять: