Кое-как пробрались к николаевскому ЗИСу.

— Ну, что у тебя, дядя Егор? Заехал?

— Дорога кончилась, парень. Кликни-ка Рублева сюда: что делать будем?

— Фьюить! — присвистнул парень. — Вот тебе и за две недели! А дальше как?

— Давай цепляй трос лучше, — перебил Николаев. — После думать станем, как и что. Машину из снега вытащить надо!

Узнав, что кончилась дорога, водители приуныли.

— Этак-то до весны доберемся!

— И то правда, ежели каждый раз такие препятствия…

Пришел Рублев. Тоже выбрался вперед, убедился, что кончилась ледянка, вернулся к столпившимся между машинами товарищам.

— Шабаш! Спускай воду! На берегу костры разведем, вечерять будем!

Водители заглушили моторы, погасили подфарники. Непривычная тишина и кромешная темень надвинулись, растворили в себе колонну. Но вот вспыхнул, сплевывая огонь, дымный факел. Еще факел. В желто-малиновом свете задвигались говорящие тени, смутно проглянул в ночи длинный караван уродливых рогастых чудовищ — и падал, падал на него сверху золотой куржак. Факелы перевалили сугробы обочин, сталкиваясь, перекликаясь, забороздили красноватую гладь снежной целины, сошлись, вытянулись в цепочку. Откуда-то сверху навстречу огонькам проступил крутой обрывистый берег, в немом любопытстве застывшие на нем хвойные великаны. Охнула, зарыдала тайга в топорином звоне. Тоскливым плачем отозвалась сова, подхватило, хохоча, эхо.

И вот уже не факелы, а жаркое пламя костра вскинулось к барашковым шапкам сосен, брызнуло в тайгу тучами красных, малиновых, оранжевых звезд. Разбежался и замер в приятном изумлении вековой лес. И уже не тени, а улыбчивые, хохочущие и задорные лица водителей окружили костры. Смех, шутки, говор, веселая возня парней. Кипят, сплескивая в огонь пену, чугунные котлы, нетерпеливо стучат, торопят поваров железные ложки.

— Давай, чего там! Долго ждать будем?

— Эх, серого бы сюда!

— Косача!

— Да что косача, хоть бы какого ни есть медведя. Гляньте, дядя Егор слюной исходит.

Рублев, однако, напомнил:

— Смех смехом, товарищи, а один день уже из графика выпал. На лишний день продукты делить надо.

— А мы не по графику, Николай Степанович, мы стотысячники!

— Потом наверстаем! Было бы по чему ехать!

Поужинав, долго еще ставили палатки, укладывались на ночлег. Занялась и тут же оборвалась тягучая песня — усталость взяла свое.

Запоздалый по-зимнему рассвет расплывался над великой сибирской рекой. Медленно, нехотя убиралась восвояси на запад долгая ночь, волоча за собой черные косматые тени. Куржак выбелил тонкое кружево лиственниц, тяжелые лапы елей, затерявшуюся в снегах колонну. И все падал, падал. Падал из матово-белой пустоты, из недвижной ледяной мути. Таял над серыми от пепла струйками дыма угасших костров, на согретых дыханьем брезентах палаток.

Из-за далекой пологой горы, из-за прижавшихся к реке сосен вывернула жигаловская машина. Гулкий моторный рокот, бабьи и девичьи крикливые звонкие голоса всколыхнули морозную тишину, разбудили водителей.

— Никак дорожники едут, братцы!

— Бабы в гости пожаловали!

— А ну, кто до баб охочие, подымайсь!

— Эге-ге-ге-ге!.. Бабы-ы!..

За первой машиной показалась вторая, третья, четвертая. А передняя уже остановилась возле колонны. Замелькали над бортами лопаты, мужние рабочие штаны, пестрые юбки. Женщины и девчата поспрыгивали на лед, в сугробы.

Рослая, в годах, рябая баба налетела на дежурившего у машин водителя клушкой:

— Где шофера? Почему дрыхнут?

— Не шуми. Мы же с рейса…

— Я те дам, с рейса! А мы? Кроме вашей ледянки, делать нам нечего?.. Где они дрыхнут, гады?

Бабы поддержали рябую, надвинулись.

— Где? Показывай! Ишь, хари отъели, лодыри!

Дежурный залез в кабину, открыл окно.

— Ну чего разорались? Вон они подымаются!

На берегу показались из тайги первые неторопливые, пошатывающиеся фигуры, обвешанные тулупами, котелками, брезентами.

— Видали их! — ткнула в их сторону лопатой рябая. — Курортники! Выдрыхнулись, аж на ногах не стоят!..

Подошли еще машины. Бабы, приехавшие на них, вникнув в суть дела, подхватили:

— Это что ж делается-то, бабоньки!

— Совести у людей нету! Девять часов, они, гляньте, еще просыпаются!

— Идите, идите сюда, голубчики!

— Ого-го-го-го! Бабы-ы! — весело загоготал один из водителей, волоча по снегу полы тулупа. — Дорогу начинать пора, чего встали!

Бабы зашумели пуще, повысыпали на бруствер. Рябая вцепилась в тулуп не ожидавшего такой встречи Николаева, развернула его к себе.