— А ну, кто на двух, беги, доложи начальству: концерт прибыл!

Нюську окружили живым плотным кольцом. Так, в кольце, и подвели к скамье, усадили. А Нюське опять неймется узнать, есть ли среди раненых свои, качугские. Вертится, шарит глазищами по усатым и безусым, молодым и выцветшим лицам.

— Ой, хоть бы одного землячка встретить!

Кольцо задвигалось, загалдело:

— Так мы и есть земляки!

— Каких тебе, девушка?

— Тамбовские подойдут?

— Воронежские?

— Может, пензяки?

— Киевские?..

И хоть бы один выкрикнул: а может, качугские?

— Сама-то ты отколь, девонька?

Нюська опустила глаза, вздохнула:

— Качугская я.

— Вот чего нет, того нету. Может, мы заменить можем?

Но один из раненых постарше годами шикнул:

— Тихо! Расстроили дивчину. Не слухай ты их, красавица, брешут. Есть у нас твои качугские. Сам я, на то, качугский.

— Ой, дяденька, правда?

— Истинный бог. Чего зубы скалишь! — прикрикнул он на готового прыснуть со смеху носатого парня.

— А где жили-то? — обрадовалась земляку Нюська, хотя и не помнила что-то такого.

— Та у меня в Качуге кум со свахой: Галушкин Иван да Дарья Гнедко. Слыхала?

— Нет. А у меня отец шофером в Северотрансе работает. Николай Степанович Рублев, знаете?

— Рублев? Николай Степанович? Вот его что-то не помню. Запамятовал. Може, он меня помнит? Меня в вашем этом Качуге каждый пес и в личность и по отчеству знал…

Раненые дружно смеялись. Рассмеялась и Нюська. Пришли еще раненые. Прибежали сестры, дежурный врач.

— Где артисты?

Нюська вскочила.

— Идут. Сейчас будут здесь. Вот я уже…

— Очень приятно. Товарищи раненые, всех прошу в седьмую палату!

Носатый парень отстал, вернулся, подковылял к одиноко сидевшей Нюське:

— Ты на него нэ сэрдысь, пожалста. Он всэгда шутит. Я в Баку, он на украинской МТС жил. А сибиряки — вся сэдмая палата — сибиряки! Самая большая палата. И всэ лежат. Никто нэ ходит.

— Ой, правда? — простонала Нюська.

Пришли остальные девчата. Дежурный врач провел всех в ординаторскую, предупредил:

— Играть и петь вполголоса, плясать — не топать!

Два номера с пляской отпали сразу. Нюську с частушками решили выпустить на сцену последней.

В освобожденном от коек углу палаты поблескивает черным лаком пианино. От него и начинается зрительный зал. В первых рядах раненые уселись прямо на полу, на подоконниках, остальные в проходах между койками, на койках, с подоткнутыми под спины подушками. Нюське не впервой выступать в такой обстановке, но одно присутствие земляков будоражит, даже пугает Нюську.

— Выступают студенты первых и вторых курсов иркутского музыкального училища! — объявляет Нюськина подружка.

Нюська из-за дверного косяка оглядывает притихших зрителей. И вздрогнула: уж очень знакомым показалось лицо одного раненого. Собственно, не лицо, а крутой с ямочкой подбородок да кончик носа из-под бинтов…

— …Романс композитора Глинки «Сомнение». Исполняет студентка второго курса…

Мало ли таких подбородков… Нюська пропустила мимо себя исполнительницу, успела шепнуть ей: «Ни пуха!»

— Ну чего ты тут на проходе, — зашипела конферансье, оттиснула в коридор Нюську.

Но в коридоре неймется Нюське. Подбежала к другой двери, заглянула в щелочку. Вот они, герои-сибиряки: недвижные, беспомощные, родные. И ни одного знакомого.

«Уймитесь волнения страсти», — льется голос.

Номера следуют один за другим. И, наконец, Нюськин. Нюська поправила волосы, кофточку, повернулась на каблуках.

— Как?

— Хороша. Иди, уже объявили…

— Иду.

Вышла, выждала вступление, подхватила:

Видела, как дрогнули обсохшие губы, повернулась к ней забинтованная голова с крутым подбородком.

— Нюська!.. Нюська, это я, Мишка!..

Частушка оборвалась. Повскакивали, засуетились сестры. А раненый ловил руками воздух и звал:

— Это я!.. Косов!.. Нюсенька!