Здсь онъ нашелъ жену едора Власьевича. Съ нею онъ былъ знакомъ прежде, но немного. Дтей у Ножанскихъ не было.

Жена едора Власьевича постарла гораздо меньше, чмъ онъ самъ. Ей было лтъ пятьдесятъ, но она хорошо сохранилась. Она тоже забросала его вопросами о родномъ город. Она, какъ и ея мужъ, скучала по южному солнцу и съ отвращеніемъ говорила о петербургскомъ климат. Около двухъ часовъ Льва Александровича отпустили.

Дружески принятый, обласканный, Левъ Александровичъ все же недоумвалъ. Какая спшность была въ письмахъ и вдругъ теперь — точно онъ, въ самомъ дл, пріхалъ въ гости.

За три часа они не успли даже коснуться дловой стороны. Все солнце да акація — прекрасныя вещи, но не ради ихъ онъ совершилъ такой подвигъ.

Сдлавши карьеру на живомъ дл, кровно связанномъ съ жизнью, Левъ Александровичъ не понималъ еще, что здсь совсмъ иначе смотрятъ на время. Тысячи тонкихъ соображеній, пока ему еще не открывшихся, удлиняютъ минуты въ часы, а мсяцы въ годы.

Но визитъ къ Ножанскому оставилъ въ его душ неясное подозрніе, — нтъ-ли тутъ маленькой игры со стороны едора Власьевича? Не хочетъ-ли онъ въ первую же минуту показать ему, что вовсе не такъ ужъ въ немъ здсь нуждаются.

И весь этотъ день онъ не зналъ, что съ собой длать. Выходило какъ-то такъ, что онъ находится въ полной зависимости отъ Ножанскаго и помимо его не можетъ ничего предпринять.

Въ Петербург у него нашлось бы много знакомыхъ, но онъ не хотлъ видться ни съ кмъ.

Впрочемъ, это было только смутное чувство. Онъ видлъ одно: что здсь время цнится очень дешево.

На слдующій день часовъ въ двнадцать дня, когда онъ былъ совсмъ одтъ, къ нему постучались. Онъ отворилъ дверь, это былъ Ножанскій. Онъ явился въ черномъ пиджак, очевидно желая подчеркнутъ неоффиціальность своего визита. Это былъ праздничный день.

Ножанскій сразу объявилъ, что желаетъ бытъ сегодня у него гостемъ и они завтракаютъ въ ресторан.

— Мы скроемся гд-нибудь въ отдльномъ кабинет и тамъ поболтаемъ.

Они посидли минутъ десять и затмъ похали на Морскую. Здсь они забрались въ отдльную комнату. Явились закуски, водки, вино.

Ножанскій говорилъ, что давно уже онъ не завтракалъ по-дружески.

— Не съ кмъ, милый мой, не съ кмъ. Здсь нтъ друзей. Вс зорко слдятъ другъ за другомъ и только подсматриваютъ моментъ, когда можно подставить ножку. Мн подставляли уже сотни разъ, но у меня ноги крпкія отъ природы и я устоялъ. Завтра вы вступите въ должность и неизвстно, будемъ-ли мы въ состояніи завтракать вмст, вотъ такъ просто, по дружески, а сегодня вы еще частное лицо, мой другъ, землякъ, такъ мы можемъ еще завтракать съ чистыми сердцами. Впрочемъ, я шучу, у насъ съ вами всегда будутъ чистыя сердца…

Левъ Александровичъ никогда не выпивалъ лишняго. Это было у него правило. Но Ножанскій, къ его удивленію, нсколько мене воздерживался. Онъ зналъ его за человка очень осторожнаго.

едоръ Власьевичъ вообще ревниво относился къ своему здоровью и не позволялъ себ никакихъ излишествъ. Это былъ человкъ, крпко сложенный, съ гордостью ссылавшійся на своихъ здоровыхъ работящихъ предковъ, которые дали ему здоровый организмъ: легкія, сердце, желудокъ. Въ прежнее время это было его проповдью — воздержанье въ пищ и пить. И, дйствительно, это было ему на пользу. Умъ его всегда былъ свжъ, нервы уравновшены, тло бодро.

Работать онъ былъ всегда большой мастеръ, но никогда не допускалъ переутомленія и, когда случалось имъ бывать вмст въ какихъ-нибудь засданіяхъ и коммиссіяхъ, то, по прошествіи уже нкотораго времени, онъ вынималъ часы и объявлялъ, что дольше ни въ какомъ случа не можетъ, голова не будетъ свжа, и настойчиво требовалъ прекращенія.

Поэтому Льва Александровича удивило то обстоятельство, что на этотъ разъ Ножанскій какъ бы отступилъ отъ своихъ принциповъ. лъ онъ сравнительно немного, но выпивалъ больше. За закуской онъ пропустилъ нсколько рюмокъ водки и глаза его покраснли уже въ самомъ начал завтрака, а затмъ онъ принялся за красное вино, къ которому былъ безпощаденъ.

Вообще Левъ Александровичъ въ своемъ старомъ профессор наблюдалъ, если не развинченность, то какую-то нервную шаткость. Ему даже показалось, что у него руки слегка дрожатъ.

Но разговоръ довольно долго вертлся на предметахъ безразличныхъ. И только когда подали кофе и едоръ Власьевичъ началъ вторую бутылку вина, при чемъ первую выпилъ почти одинъ, такъ какъ Левъ Александровичъ только пригубивалъ, — въ немъ точно сорвался какой-то узелокъ, который сдерживалъ его.

Онъ похлопалъ Льва Александровича по колну и сказалъ:- Ну, милый другъ, давайте же говорить откровенно. Вы, можетъ быть, удивлены, что старый профессоръ Ножанскій, такъ сказать, отступилъ отъ своихъ принциповъ и вотъ позволилъ вину возбудить свой мозгъ. Но это климатъ, климатъ… Не можетъ живое существо произрастать безъ солнца. Климатъ, дорогой мой, въ самомъ широкомъ смысл этого слова…

И для Льва Александровича ясно слышалась въ его тон та спеціально русская горестность, которая свойственна людямъ съ неудавшейся жизнью, когда у нихъ, посл долгой сдержанности, явился случай пожаловаться и излять душу. У него даже явилось какое-то чувство опасенія передъ тмъ, что онъ услышитъ, и онъ подумалъ только одно слово, которое для него имло очень обширный смыслъ: «неужели»?

Ножанскій же говорилъ какъ будто самъ съ собой. Онъ даже мало обращался къ нему. Слова изъ него вылетали какъ бы помимо его воли.