Второй раз пережить нечто подобное он совсем не хотел, понимая, что пережить-то как раз и не удастся. Бог никогда не повторялся в своих наказаниях. То, что он привык считать ностальгией по старости лет, на самом деле был просто страх. И это чувство заставляло его тосковать.

Он начал искать возможность для своего дезертирства, но поздно, очень поздно. С того момента, как гомосек Юсупов убил Распутина, когда сердце старца под водой перестало биться, ему показалось, что все, кранты, мир перешел за грань прощения.

Он со всей своей энергией и возможностями окунулся в поиски выхода. Иногда отчаянье от своих тщетных потуг заставляло его молиться, испрошая отсрочки. Самое забавное в этом было то, что Бог должен был быть категорично против него, а нечистый, стало быть — за. Он взывал к обоим, но ни тот, ни другой никак не отреагировали.

Когда-то много веков назад не без его непосредственного участия один болгарин с бешено горящими неистовым взглядом глазами создал очередную религию. Она не была чем-то хуже того же ислама, но, в отличие от последнего, ее не приняли, подвергли гонению и в конце концов изничтожили.

Тот верующий человек совершенно случайно застал его в самом разгаре охоты, то есть не во вполне благообразном обличье: несколько звериный вид, да еще и с полуметровыми клыками (о внешнем виде более подробно в «Мортен. Охвен. Аунуксесса»).

Ему показалось забавными все потуги этого болгарина на борьбу — махание крестом и призывы провалиться в тартарары — и, обретя вновь более цивилизованный облик, он пришел к нему на беседу. Его проповедь позднее, через много лет, вернулась к нему же в несколько измененном виде, но это его только позабавило.

«Бог-создатель, конечно — ключевая фигура. Но был еще и Сатанаил, что сидел и плакал на берегу океана от тоски, ибо привязан был к сей планете. Он-то и попросил Бога создать сушу. Тот — пожалуйста. Тогда Сатанаил самостоятельно сделал людей, чтоб было не так скучно, но вдохнуть в них жизнь не мог. Опять бог наделил людей душой — они ожили, Сатанаил же давай учить их пакостям против Бога, от зависти и просто от такого склочного характера. Но тут случились ангелы, надавали ему по рогам и отняли божественную суть — суффикс „ил“, загнали под землю, где он и злобствует о сю пору. Иногда, правда, вылазит наверх, чтобы полакомиться особо душевно падшими», — примерно такая прелюдия. Жаль, что успех «богомилам» развить не удалось.

Теперь он сам нуждался в помощи. Он поселился недалеко от тех мест, где когда-то погиб один мальчишка, ничем не примечательный, кроме воли к жизни, старого приятеля и обладания мечом (об этом также в «Мортен. Охвен. Аунуксесса»). Меч был замечателен не только качеством металла и послужным списком, но и своей редкой формой. Пес бы то с ним, да вот только буквально на днях выяснилось, что ему нужно хоть одним глазком взглянуть на тот легендарный клинок. Ибо тогда станет ясен весь путь, как он надеялся, домой.

Меч пропал где-то в этих местах, но он не верил, что бесследно.

Блуждая в размышлениях и воспоминаниях, он натолкнулся на двух подвыпивших приятелей, которые, несмотря на уху в котелке, вовсе не выглядели рыбаками. Его очень удивило, что в этой стране есть еще «археологи», не черные или политически обработанные, а такие — тайные и бескорыстные, для которых поиски — интерес, а не бизнес. Отвести глаза — дело пары минут — и вот он уже «материализовался».

— Как вы здесь оказались? — спросил один из них, тот, что завалился наземь.

— Фокус-покус, господа.

Второй молча протянул кружку с дымящимся чаем. Наверно, даже, свою. Ладно, не плевал же он туда, в самом деле!

— Я тут мимо шел, решил вот пообщаться. Скучно, порой, знаете ли! Не беспокойтесь, я сам по себе, к государству отношения не имею. Не грабитель, не хулиган. Могу за хорошей беседой и водки выпить. Посижу чуток, да и пойду своей дорогой. Не обременю?

Парни переглянулись, но летний вечер, добрая еда, холодная водка, костер, стреляющий в небо искрами и тишина — это самое лучшее средство почувствовать себя умиротворенным.

— Я — Иван, он — Шура, разделите с нами еду, — сказал Ваня.

— И водку тоже разделите, — добавил Шура и вытащил из холодильника ополовиненную бутылку.

— Спасибо, — он кивнул головой. — Я привык, чтоб меня называли «Куратором», имя же мое нехорошее и сложное, да я и отвык от него. А можете — Сатанаилом. Как изволите.

Он рассказал, что всю свою жизнь занимается историей, истинной историей, в чем очень даже преуспел. Много знает из «краеведения». Объяснил, кто такие «богомилы», покритиковал оккультиста Скалигера, создавшего в 16 веке, так называемую, «хронологию», основываясь на масонство, смеялся над нынешней действительностью.