— Становись! Все к стенке! Ну! — вторит ему Казик, загоняя в общий ряд с мужчинами и вдовушку.

«Грабители» выстраиваются у стены. Витя наводит на них свой фаустпатрон. Противники молча смотрят друг на друга.

Свет факела время от времени вырывает из темноты их взмокшие от волнения лица.

— А теперь, пока еще ваш конец не пришел, запевай «Еще Польска не сгинела…». Ну, начинай! — командует Каргуль, подталкивая дулом вдовушку.

Та заводит высоким дрожащим голосом первую строчку, остальные нехотя присоединяются к ней.

Вечорек, сняв шапку, тоже начинает петь, автоматически подключается к хору и Каргуль. Его бас мощно гремит, отдаваясь гулким эхом в пустых улочках.

Кекешко, прослезившись, снова бросается обнимать Каргуля. Каргуль, однако, решительно отталкивает его от себя.

— Как же это… Меня, своего зятя, и к стенке? — растерянно бормочет Кекешко.

— Становись обратно! — командует Казик.

— А ты чего к моему зятю цепляешься?!! — неожиданно орет Каргуль.

— Это откуда ж он твой стал? Кто его купил?!!

Казик и Каргуль бросаются друг на друга. «Грабители», пользуясь случаем, пускаются наутек и исчезают в темноте. Только «варшавянин», выглянув из-за угла, кричит еще Кекешке:

— Эй, друг! Все-таки ты скажи, каких ты женщин любишь? Все равно я тебя привезти должен!

Казик молча сует Кекешке ружье, тот целится, стреляет, «варшавянин» исчезает. Кекешко бежит за угол, где был «варшавянин», Казик нетерпеливо кричит ему вслед:

— Ну как?

— Все в порядке! — слышится в ответ.

— Лежит? — спрашивает Казик, когда мельник возвращается.

— Удрал, — с облегчением сообщает Кекешко, довольный благополучным исходом дела, и, глядя вслед исчезнувшим «грабителям», гордо добавляет: — Ну, вот мы и защитились.

— Ох, пан Кекешко, сдается мне, лучше вам в хоре петь, чем быть мельником… — говорит укоризненно Казик,

— Зато я хороший, — миролюбиво уверяет Кекешко. — Я всегда все для людей сделать стараюсь!

Стоя за стодолой, Казик озабоченно смотрит на свое поле. Теперь поздняя весна, и озимые, которые он посеял осенью, поднялись совсем никудышными…

В стодоле возится бабка Леония, которая пытается заткнуть пучком соломы дыру в мешке, которую прогрызли мыши. Из дыры широким ручьем струится зерно.

— Бог нас услышал, — говорит она входящему Казику. — У Каргулей тоже мыши. Еще хуже нашего все погрызли.

— Что они у Каргулей все погрызли, это справедливо, а на меня-то бог зачем эту заразу наслал? Сплоховал, видать, не разглядел межи…

Казик подставляет руки под поток зерна и со злобой смотрит на десятки разбегающихся во все стороны мышей.

— Вот и пришел нам конец в самом начале… — грустно говорит он.

— К как же ты, господь бог, мог эдак ошибиться! — укоризненно вздыхает бабка.

— А может, бог-то нынче на сторону немцев стал? — спрашивает Витя, который входит в стодолу через распахнутые со стороны поля ворота.

— Не богохульствуй, ты еще несовершеннолетний! — одергивает его отец.

— Так ведь мыши не от бога, а от немцев идут! — не сдается Витя. — Войт сказывал, что «вервольф» повзрывал все плотины на реке, вот мыши и пришли сюда со всех залитых земель.

— Не будет нам жизни без кота, — говорит Марыня, входя с маленьким Павликом на руках. — Глянь, что в саду делается: мыши по деревьям не хуже муравьев бегают…

— Завтра в городе большой базар. Езжай-ка, Витя, и чтоб без кота не возвращался! — решает Казик.

— А дадут мне кота без бумаги? — сомневается Витя.

— Какая тебе еще бумага нужна! Вон, возьмешь два мешка зерна и выменяешь кота…

— Так это на барахолке… — разочарованно тянет Витя, — а я думал, в ЮНРРУ надо идти, как Каргуль…

— Что — как Каргуль?! — встрепенулся Казик.

— Так ведь Каргуль заявление подал, и ему лошадь американскую приделили. Завтра выбирать идет…

— Ну, нахал так нахал! Брата моего в Америку загнал, а теперь еще от них лошадь получает! Ни стыда, ни совести…

Казик с ненавистью смотрит на соседа, который как раз вышел во двор и начал возиться со сбруей.

Витя пробирается через толпу на барахолке, ведя за руль велосипед, через раму которого переброшены два мешка с зерном.