Подмяв под себя забор, он останавливается и грозно водит вокруг длинным дулом орудия. Бабка ловит кур прямо возле его гусениц.

Стрельба понемногу затихает. Во двор вбегает несколько солдат в польской форме и десятка полтора мужчин в гражданском с повязками народной милиции на рукавах. Из подвала вылезает со своим белым флагом Казик. Помахивая им, он приветствует завоевателей-освободителей. Люк танка открывается, из него выскакивает советский лейтенант.

— Есть у вас лекарь? — спрашивает Казик. — Врач нам шибко нужный!

— Что, раненые есть? — тревожится лейтенант.

— Баба родит… — Казик уже было кинулся дальше, как вдруг, осененный какой-то мыслью, останавливается и спрашивает лейтенанта: — Вас как звать?

— Павка, а что?

Сумерки. По пустым улочкам городка тащится телега Казика. После канонады, которая гремела весь день, у него в ушах звенит от тишины в городе. Стук копыт отлетает он стен мертвых домов гулким эхом. Казик видит в конце улицы силуэт одетой во все черное женщины, однако та, услышав, что он зовет ее, исчезает, растворясь в тишине, точно призрак.

Казик продолжает плутать по пустынным улицам. Городок оказывается довольно большим. Там и сям на домах виднеются бумажки: «Занято поляком» и надписи мелом по-русски: «Мин нет». Казик стучит то в один «занятый» дом, то в другой — ни одной живой души!

— Эй, люди! — кричит он в отчаянии и вдруг слышит позади мерный металлический стук.

Щелкнув затвором, он резко оборачивается, но видит перед собой всего лишь разбитую витрину часовой мастерской, где огромный рекламный гном бьет молотом по наковальне, отсчитывая секунды: раз, два, три…

Казик уныло бредет мимо пустых витрин, время от времени заглядывая в двери домов. Увидев вывеску аптеки, Казик забирается внутрь через окно: что-что, а лекарства сейчас пригодятся… Он быстро сует в карманы что попадает под руку: вату, лигнин, какие-то баночки, бутылочки, таблетки. Охваченный жадностью, начинает сгребать с полок все подряд. Наконец, прижав к животу добычу, он с трудом подлезает под жалюзи, неловко вываливаясь на тротуар, но ничего не роняя. Поднявшись с колен, он несет к телеге свой «аптечный склад» и вдруг слышит позади дрожащий голос, вежливо предлагающий по-польски:

— Проше пана! Будьте любезны… руки вверх…

Сыплются баночки, бутылочки, порошки, дребезжит стекло, разлетаются в разные стороны таблетки… Обернувшись, Казик видит возле своей лошади худого человека, который направил на него охотничье ружье.

— Ой, — радостно восклицает Казик, — а я думал, ото немец…

— Запрягайте-ка свою кобылу в мою повозку, — командует мужчина.

— Да ты что, сдурел?

— Прошу прощения, но я и сам действую под натиском суровой действительности, — отвечает грабитель, произношение которого выдает в нем варшавянина. Отставив винтовку Казика подальше от телеги, он продолжает: — Я забираю лошадь, но ведь зато оставляю вам жизнь! Мы, поляки, должны помогать друг другу, не правда ли?

— Поступай, парень, как тебе твоя совесть велит, — с досадой говорит Казик, держа руки поднятыми, — да не заставляй хотя спасибо тебе говорить.

— А ты, брат, откуда будешь?

— Из-за Буга, переселенец, — нехотя отвечает Казик и отступает на шаг: дуло грабителя, по мнению Казика, кружит слишком близко от его лица.

— Слава тебе господи, а то я — из Варшавы. Обидеть варшавянина у меня бы совести не хватило!

— У тебя, парень, мозги набекрень. Это что же выходит, которые из-за Буга, они хуже ваших, варшавских? — не на шутку обижается Казик.

— Еще бы! Знаешь, брат, сколько мы во время оккупации пережили!

— А мы сколько натерпелись, покамест сюда ехали, знаешь?!

Несмотря на мирный тон беседы, Казик держит руки поднятыми вверх.

— А я в лагере был! — говорит варшавянин.

— А у нас два раза каратели были!

— А я из лагерей бежал…

— У кого земли нету, тем можно бегать… А ты… Подходящего врага сыскал, на ком хочешь свою обиду выместить! — с горечью говорит Казик.

— Да мне не столько ты враг, сколько твоя лошадь друг. Нужна она мне, понимаешь!

Казик, видя, что варшавянин оставил ружье и, пытаясь выпрячь лошадь, возится с подпругой, недолге думая, хватает его ружье и торжествующе кричит:

— Лапы кверху!!!

— Оно не заряжено… — небрежно машет рукой варшавянин и продолжает выпрягать лошадь.

Казимеж хватает свою винтовку.

— Ну, моя-то заряженная! — злорадно констатирует он.

Варшавянин медленно поднимает руки вверх.

— Ты не думай… — говорит он хрипло, — я же знаю, что вы, из-за Буга, тоже всякого хлебнули. Я даже и сам в тех краях рожденный. Вот те крест — я только лошадь и хотел взять. Видишь… — он кивнул на стоящую неподалеку немецкую обозную повозку.