А Сара Длинная, скривив губы, заговорила так, что язык не успевает поворачиваться:

— Это не иначе, как проделки пери. Бой-бой-бой! Не угодишь им, жизни не будет от них! Только расставшись с невесткой, и смогут они избавиться от всех этих страстей.

И учительница, и Султан… — Сара Длинная переходит на шепот: —Да и муж Ядгар, Эшбай, такой бездельник, день и ночь в чайной с уличными парнями анашу курит. Вот и не пришелся по нраву пери. Как-то раз, когда Эшбай спал, задавая храпака на весь дом, пери надавали же ему звонких пощечин!..

Есть у меня товарищ, по имени Тургун. Мы с ним ровесники и закадычные друзья. Он порядочный хитрец и не отличается постоянством, но зато у него много и хороших качеств. Он ловок, сообразителен, боек на язык. В нашем квартале он поселился недавно, но мы с ним быстро подружились.

— Друг, — сказал он мне однажды, — я был на базаре, барабанов там столько — глаза разбегаются. Я купил бы, да отец бранится: какой, говорит, там тебе барабан при нашей бедности? Ругается: я, говорит, нищий штукатур, а у тебя все помыслы о барабане. Ни к чему это! Все мои надежды на барабан оказались напрасными. — Тургун горестно покачал головой: —Эх, барабан, барабан!

Отец Тургуна штукатур, хилый болезненный человек. Большей частью сидит без дела. Это был один из многих бедняков, влачивших жалкое, полуголодное существование.

— Когда мне приходится бывать на базаре, я почти все время верчусь около продавцов барабанов, — невесело говорит Тургун. — Слушаю, как они играют. А иногда попрошу: «Мулла-ака, дайте и мне сыграть».

Я и сам, когда бывал на базаре, заглядывался на барабаны и бубны. Поэтому сочувствую Тургуну, спрашиваю:

— Слушай, Тургунбай! Неужели отец так и не даст тебе денег на барабан?

— Э-э! — Тургун безнадежно машет рукой. — Умоляю, плачу — все без пользы. Барабан, он здесь у меня, в сердце! — говорит он, ударяя себя в грудь. И, помолчав с минуту, продолжает с горькой усмешкой: — Отец у меня до смерти скуп, тугой, как камень. Как-то говорит мне: «Ладно, куплю тебе барабан, только потерпи немного, терпение — золото». Наобещал, наполнил пазуху пустыми орехами, как говорят, на том все и кончилось.

Я бегу домой. Мать с сестренкой ткали тесьму.

— Мама, мама! На базаре уйма барабанов. Гремят звонко, играть на них просто… Купите мне! — Я прильнул к матери, принялся упрашивать: —Барабан — редкостная вещь, на нем что хочешь можно сыграть. Люблю барабан!..

Мать даже головы не подняла от работы. Спрашивает устало:

— Это еще что за прихоть?

— Барабан — забава для уличных парней. Не покупайте! — говорит Каромат, хмуря свои красивые брови.

— Вас это не касается! — сердито возражаю я сестренке и снова пристаю к матери. Плачу, капризничаю.

Только после того, как мать, вскочив, раза два больно стегнула меня прутом, я, потеряв всякую надежду, перестал хныкать.

Во дворе мечети у хауза мы снова и снова в сотый, в тысячный раз повторяем опостылевшие уроки. У всех пересохло в горле, помутилось в глазах, но в руках дощечки с азбукой, хафтияки, кораны… Навои, Хафиз, Бедиль. Сидим, покачиваясь, и твердим, твердим без конца.

В хаузе квакают лягушки. На ветвях шелковиц шумно ссорятся воробьи. Азбука, стихи корана, газели Навои, Фузули, персидские бейты Бедиля — все это звучит вместе, переплетаясь и перемешиваясь, и над школьной площадкой в воздухе постоянно клубится непрерывный, невообразимый галдеж. Этот галдеж заполняет уши. От него тупеет голова, тупеет слух… А мы, кто — покачиваясь из стороны в сторону, кто — вперед-назад, кто — прикрыв глаза, кто — засмотревшись в чистое небо, твердим и твердим…

Как раз напротив школы, расположившись в ряд, сидят на корточках миршабы. Здесь их канцелярия — участок. Шныряют туда-сюда одни заходят, другие выходят. Все злые, дерзкие, грубые и, как на подбор, безобразные.

Если учитель хоть ненадолго оставлял нас одних, мы гурьбой бросались на улицу и развлекались, глазея на постоянную суматоху у полицейского участка. Когда мимо участка на резвых иноходцах или на сверкающих лаком фаэтонах проезжали чванливые баи и их сынки, миршабы дружно вскакивали и подобострастно кланялись им. А бедняки, поденщики, неимущие сами сгибались чуть ли не вдвое и дрожали от страха, боясь гнева и ярости свирепых блюстителей порядка. Я наблюдаю за всем этим и в голове у меня как-то сам собой возникает вопрос: «Почему все миршабы такие злые и вредные? Почему среди них нет ни одного доброго и милостивого к беднякам?..».

Появляется учитель, и мы стремглав бежим в школу.

Один из наших мальчишек, из байских сынков, похвалился мне:

— А я купил новый большущий барабан! — Он показал руками, как велик барабан. — После полудня, когда кончатся уроки, пойдем к нам, поиграем.

— Неужели купил? — недоверчиво спрашиваю я.

— Ну да. Вчера сказал отцу, а к вечеру, смотрю, уже приказчик бежит с барабаном. Денег у нас всегда сколько хочешь. А с деньгами — все можно. Захотел только — раз! — и барабан у меня в руках, — тихонько талдонит байбача.