Резко остановив около меня лошадь, миршаб орет:

— Ты что тут пыль поднимаешь, мерзавец?! Лошадь мне испугал.

Задрожав от страха, я спешу поздороваться:

— Ассалам алейкум! — Бормочу растерянно: —Я так… играл тут… господин…

Миршаб громко стучит рукояткой плети в калитку деда!

— Суфи! А ну, идите сюда!

Перепуганный дед, спотыкаясь, выбегает со двора. Униженно кланяется, сложив руки на груди.

— Ассалам!.. — Спрашивает, поглядывая то на меня, то на миршаба: —Что случилось, господин мой?

— Чей это мальчишка? — грубо спрашивает его миршаб, показывая на меня рукояткой плети.

— Господин, это мой внучок, вы же знаете. Он большой озорник, но… парнишка неплохой, — невольно улыбается дед.

Миршаб, конечно, хорошо знал меня, просто хотел покуражиться, чтобы показать свою власть. Сердито взглянув на меня, он напустился на деда:

— А почему он пылит на улице, а? Лошадь испугалась, чуть не разнесла… — Он строго смотрит на деда, бросает в рот целую горсть насвая. — Ну, ладно, на этот раз прощаю. Наказал бы как следует, да ради вас пожалею дурня. Раз он ваш, вы и проберите его хорошенько. Мы живем в царствование владыки мира белого царя! А где же порядок?

Дед с напускной строгостью грозит мне пальцем, потом заискивающе говорит миршабу:.

— Ребенок он, ребенок же… Мал еще, простите его, братец!

Меня зло берет, но что я могу поделать? Стою, молчу. Миршаб, не отвечая деду и все еще хмурясь, слезает с лошади у своей калитки и входит во двор.

Когда миршаб скрывается с глаз, дед-бедняга берег меня за руку:

— Идем!

Мы входим в мастерскую. Подмастерья, ученики, оба дяди интересуются:

— Что такое? Что случилось?

Дед объясняет им.

— Эх, ножом бы на куски исполосовать этого миршаба! — говорит один из учеников.

— Тиранов великое множество, други мои, прибегайте к аллаху, только это нам и под силу, — говорит пожилой подмастерье.

Дед наставляет меня:

— Этот проклятый миршаб — тиран и притеснитель, да что мы можем… — говорит он, усаживаясь на свое место. — Когда бы ни повстречался с ним, приветствуй его саламом. Обязательно. Непременно! Беги от тирана, держись от него подальше…

Но я зло молчу и вскоре отправляюсь домой.

Бабушка, нацепив очки, латает что-то на террасе. Здесь же расположились с шитьем мать с сестренкой.

Время далеко за полдень. Жара адская. На террасе роем гудят мухи. Бабушка поминутно отмахивается от них, тихонько напевает про себя какую-то песню.

В калитку входит дядя Муслим:

— Ассалам алейкум!..

— А, заходи, заходи! — говорит ему бабушка. Она бережно кладет на полку очки, убирает работу.

Мать с сестренкой разом встают, приветствуют гостя. Потом мать уходит во двор, ставит самовар.

— Как здравствуете? — справляется у бабушки дядя Муслим, усаживаясь на узкую, стеганую на вате подстилку.

— Слава аллаху! — говорит бабушка и после краткой благодарственной молитвы справляется о домашних дяди: — Хайриниса-бану жива-здорова ли? Как невестка? Наверное, уже скоро родить ей?

Дядя Муслим высок ростом, у него густая окладистая борода, кустистые брови, На нем длинная просторная рубаха, поношенный халат, обычная замусоленная тюбетейка. На грязных пыльных ногах огромные кауши из грубой кожи, одни зимой и летом.

Дом дяди Муслима тоже в квартале Гавкуш. Место это осталось ему от моего прадеда, отца бабушки. Двор у него большой, но дом и постройки низенькие, невзрачные. Во дворе на берегу арыка каждое лето цветут два куста чайных роз, ночные красавицы, петушки, шаровидный базилик.

Я часто бываю у дяди. На внешней половине двора у них растет старая тенистая яблоня. Каждый год она родит уйму кисло-сладких яблок, правда, червивых. В такую пору я часто там бываю и возвращаюсь с полным подолом яблок.

Дядя Муслим берет свисающую из-под тюбетейки уже увядшую веточку базилика и протягивает ее Каромат:

— На, понюхай, свет мой. Это базилик, райская травка…

Сестренка с легкой улыбкой принимает подарок.

— Как ваши дела? Когда вернулись из Заркента? — спрашивает бабушка.

— Изворачиваемся кое-как, скитаемся в заботах о пропитании. Вот в город прибыл, два дня назад, — поглаживая бороду, степенно отвечает дядя.

Дядя Муслим ведет мелочную торговлю в Заркенте. Говорят, в лавке у него можно найти все, начиная от ниток-иголок и кончая ночными горшками и Камышевыми трубочками под зыбки младенцев. Есть у него старая скрипучая арба и костлявая запаршивевшая лошаденка, которая никогда не видит зерна и постоянно довольствуется сеном да палыми листьями. Дядя до смерти прижимист и скуп. Эта особенность его характера известна всем и служит предметом постоянных насмешек.