Бабушка, поговорив о том, о сем, начинает жаловаться:

— Вот уже семь месяцев от Таша никаких вестей. Рис кончается, маш кончается, в хумах дно уже завиднелось. Чуточку пшеницы осталось, вот и все наши запасы. Невестка с внучкой тесьму ткут на продажу, тем и кипятим котелок. Таш лишь изредка пришлет три — четыре рубля, и опять ни знака от него, ни признака. Забот-печалей много у меня, Муслимджан.

— Не огорчайтесь, потерпите. У Таша малость долгу есть, вот разделается он, тогда и заживете спокойно. Он щедрый человек… — говорит дядя, покачивая головой.

— Да пошлет ему аллах удачи и преуспевания в делах его! Пусть после меня долго живет он, детей своих растит, — со слезами говорит бабушка.

Они долго беседуют о всякой всячине. Дядя, заговорив о жене, тетушке Хайринисо, болезненной женщине, уже не поднимающейся с постели, жалуется:

— Все ей нездоровится. Измаялся я уже из-за ее болезни. И сама она в лучинку высохла. То требует муллу злых духов изгонять, то ворожею зовет. Канители столько, — говорит он и машет рукой: — Э-э…

Бабушка вздыхает.

— Жена твоя хорошая женщина. Извелась она от заботы, детишек ради старалась. Ты с ней по-доброму, по-хорошему. Хворь у нее тяжкая, пощедрей будь, Муслим-джан, не скупись…

Мать приносит кипящий самовар.

Бабушка достает хлеб, сахар, изюм. Беседуя, они долго пьют чай.

— Ну, благословите, тетушка, — говорит дядя степенно. — Завтра приходите к нам. Принесу с базара голову, ноги, требуху. Люблю! Очень уважаю! Особенно голову и требуху. Добрая еда! Было бы не худо приготовить вареной бараньей колбасы, начинив кишки и требуху мясом и рисом, да, жаль, дороговато обойдется, пожалуй. Впрочем, посмотрим, может, и соорудим, если попадется подешевле…

Бабушка, посмеиваясь, обещает.

— Добро, приду завтра. Скучно мне, ладно уж, поразвеюсь малость.

Сунув ноги в свои пудовые, твердые, как железо, кауши, дядя прощается. Как только он скрывается за калиткой, мать и сестренка весело смеются. А бабушка старается оправдать его (она хорошо знает характер и привычки дяди Муслима, но не любит, если кто-либо начинает подсмеиваться над ним):

— Основательный, расчетливый человек, рачительный хозяин. Худо ли, что он вовремя закупает пшеницу, рис по дешевой цене? Или он должен на ветер пускать богатство, добытое с таким трудом?

— Дядя Муслим хороший, — говорю со смехом, — только скупой. Лошадь у него — чудо из чудес. И арба тоже, как «чертово колесо», скрипит-дребезжит, вот-вот развалится. Деньги он хранит в глиняном кувшине. На ногах — какие-то допотопных времен кауши. На голове — замусоленная тюбетейка…

Бабушка сердится, бранится. А я убегаю на улицу.

Я влетаю во двор, запыхавшийся, взволнованный.

Бабушка сидит за прялкой. Мать склонилась над шитьем, разложенным на коленях.

— Мама, мама, вот интересно!..

— Что такое? — спрашивает мать, не отрываясь от работы.

— Старая учительница сидела, читала коран, а одеяло под ней вдруг как вспыхнет, как запылает! Учительница вместе с Султаном-ака еле-еле затушили. Ух и здорово горело! — захлебываясь, говорю я. — Я сам видел, с крыши. Учительница говорит, это джины и пери подбросили огня. А Султан-ака, знаете, нахмурился, намекнул что-то на Ядгар. Пери, говорит, иногда к нам заявляются, это, говорит, их проделки.

Мать переглянулась с бабушкой.

— Чудно, — пожимает она плечами. — Говорят, Ядгар водится с пери, не знаю… И джины будто бы дружат с Ядгар. Как-то штора на окне у них ни с того, ни с сего вспыхнула вдруг. Однажды Султан-ака возвращался вечером с молитвы домой, только переступил порог калитки, как вдруг — трах! — кто-то треснул его по лбу. Оглянулся он, кто бы, мол это? Нигде никого не видать. Короче, разговоров всяких много. Говорят, это проделки джинов, мне не раз приходилось слышать об этом от соседей.

— Бе! — машет рукой бабушка. — Я тоже слышала, да что-то не очень верю.

В это время во двор врывается Сара Длинная.

— Вай-буй! — выкрикивает она на ходу. — Что такое? Уши заложило вам, что ли, заметило, что ли?! Чудно! Во всем квартале переполох, учительница чуть не сгорела, а они сидят себе, шитьем занимаются! — Возбужденная, запыхавшаяся, Сара Длинная тут же плюхается на край террасы.

— Слыхали уже, — досадливо поморщившись, отвечает ей бабушка и продолжает равнодушно: — Огонь — штука опасная. Да сохранит аллах от бедствий наводнения, от бедствий пожара.