Капитан кивнул на свободный табурет.

— Садись, Пан, кури, пепел, окурки — прямо на пол, и жди моего звонка. Что бы я не сказал, выходишь из комнаты налево, через три двери моя допросная, стучать не надо, просто входи, ну, там скажешь что-нибудь, что в голову придет.

В дверь комнаты после короткого стука и разрешения от капитана вошел солдат с маленьким ведерком в руках. Пан вспомнил, в таком же ведерке в борделе держали лед и бутылку шампанского. Но в этом ведерке льда не было, да и шампанским из него не пахло. Пахло свежей, только-только сцеженной кровью.

Капитан отпустил посыльного и, предварительно выглянув в коридор, не задержался ли тот у двери, продолжил:

— Перед тем, как идти ко мне, взлохматишь волосы, сделаешь десяток отжиманий, или даже побольше, что бы дышалось тяжело, обмакнешь в кровь руки и на ходу будешь вытирать их полотенцем. Понял?

— Мама родная, — сказал Пан, но тут же опомнился: — Так точно, Пал Сергеич, понял.

— Вот и молодец, Пан, — сказал Мишин. — Очень надеюсь на твою находчивость. Ах, да, мулаточку свою сделай вид, что не узнал, ладно?

Пан только кивнул в ответ.

Капитан положил руку на плечо парня и постарался заглянуть ему в глаза:

— Не все тебе могу сказать, Пан. Но — у нас нет времени, что бы разговорить эту девчонку. А она знает что-то очень и очень нужное нам. Вот — не могу больше сказать. Но — ты взрослый человек и — штурмовик. Очень на тебя надеюсь.

Пан вновь кивнул, но теперь уже более осознанно.

… Уже больше часа капитан испытывал собственное терпение и терпение «Мартышки». Интуиция ему подсказала сыграть вариант туповатого служаки, имеющего задание любыми средствами сломать задержанного, заставить его, то есть, её говорить, при этом не прибегая к чисто физическому насилию на первом этапе. Играть разные роли для капитана было привычно, и он, задав пару-тройку формальных вопросов (благо языком владел в совершенстве, за что, в частности и был прикомандирован к штурмовому батальону, отправляющемуся через океан), начал повышать тон, то требуя немедленных признаний, но невнятно описывая в чем, то грозя предстоящими пытками, после которых её одна дорога — на свалку.

«Мартышка» отвечала односложно, равнодушно и спокойно, почти не реагируя на интонации и слова следователя. Она не была взволнована, но при этом не находилась и в ступоре, защищающем организм человека от излишних отрицательных эмоций. Благодаря опыту, это капитан почувствовал сразу.

— Ты что ж, наших бойцов и командиров решила сифилисом перезаражать! — орал Мишин.

— Не болею. Нет сифилиса и других заболеваний, передающихся при контакте мужчины и женщины, — отвечала мулатка, глядя прямо перед собой.

— Я тебя заставлю говорить! Ты у меня по-любому заговоришь… — тряс кулаком возле её лица капитан.

— Я говорю, отвечаю на вопросы, — сообщала ему мулатка с четкостью хорошо отлаженного автомата.

Подумав, что она просто плоховато владеет языком, капитан перешел на простейшие фразы, потом, эксперимента ради, завернул несколько раз такие интеллектуальные конструкции, что им позавидовал бы и профессор-лингвист, но — мулатка понимала всё и на все его выпады отвечала вроде бы по существу, но ни о чем.

Решив, что стоит уже сделать перерыв на обед, потому как и актерская игра тоже требует антракта, капитан позвонил Пану, сказав, что бы тот подавал чай, при этом наблюдая, как отреагирует на русскую речь мулатка. Ведь любой нормальный человек, слыша иностранные слова, рефлекторно примеряет их к известному ему языку, пытаясь догадаться, о чем идет речь.

Но тут Мишину показалось, что мулатка всё отлично поняла, но при этом совершенно не заинтересовалась сказанным и только потому, что её это не касалось.

«Ох, интуиция, одна кругом интуиция… — думал Мишин, продолжая, после звонка, расписывать мулаточке весь ужас её положения, — жаль только, что интуицию ни к какому протоколу допроса не пришьешь…»

Пнув дверь ногой, в комнату вошел Пан, обтирая окровавленные руки полотенцем. Взлохмачен он был живописнейше, и дышал устало, запыхавшись.

— Ну, что тут? — спросил он небрежно капитана. — Когда мне её передашь?

— Видишь? видишь?!! — заорал капитан, подскакивая к мулатке и, прихватив её подбородок, силой поворачивая лицо в сторону Пана. — Ты к нему хочешь? Он вот только что твоей подружке матку голыми руками вырвал… ты тоже хочешь?

— Нет, не хочу, у меня нет подруг, — равнодушно скользнув по Пану глазами, ответила мулатка.

— Не понимаешь, как это больно? — ярился Мишин. — Я тебе устрою понимание… Ты хоть представляешь, что он может с тобой сделать?

— Нет, не представляю, — отвечала та, — я не умею представлять…

— Ну и голосок у нее, — не понимая слов, ухмыльнулся Пан, считая, что делает это зловеще, — прям, как у автомата, чисто робот какой-то…

Мулатка вздрогнула, как от удара и уставилась на Пана удивленными глазами. Да-да, именно удивление на какую-то долю секунды мелькнуло в её глазах и тут же исчезло, сменившись привычным равнодушием и притворным непониманием.