К этим их бесконечным претензиям Мизия относилась безропотно: точно так же она бросалась к Максу, который не мог сам разрезать свой бифштекс, или смотрела на маленького Ливио, пытаясь понять, наелся ли он или почему капризничает, что не так, или наклонялась к угрюмой старой Энгельгардт, чтобы задать ей вопрос и втянуть в общую беседу. А Томас вместо того, чтобы защитить Мизию от нападок отца, играл с ним в мужскую солидарность и тоже постоянно претендовал на ее внимание, хоть и по-другому. И вместе с тем я видел, что присутствие Томаса действовало на нее благотворно: и сам его голос, и его поведение, и даже интеллектуальная ограниченность: сознание того, что он рядом, давало ей силы нести и дальше на себе все бремя ответственности. Казалось, он все же сделал ее в какой-то степени счастливой в той жизни, которую она для себя выбрала, помог реализовать себя в роли главы семейства, защитницы, многодетной матери, предоставив ей для этого неограниченные возможности.

Я думал обо всем том, что Мизия когда-то сделала для нас с Марко, когда не было еще никакого Томаса, способного прийти ей на помощь: как она вдруг стала поддерживать нас и побуждать развивать лучшие наши качества и полностью в этом преуспела. Я пытался понять, не потому ли я сейчас отдалился от нее, что теперь она тратит себя на других людей с их другими запросами; и не вел ли я себя в то время точно так же, как отец Мизии или ее брат с сестрой — обижаясь и забывая о благодарности, если она не прибегала по первому моему зову, не вникала тут же в мои проблемы и не решала их на месте. Я смотрел на сидевшую в центре длинного стола Мизию и ничего уже не понимал.

Утром тридцать первого декабря начали съезжаться друзья и соседи, которых Томас и Мизия пригласили на Новый год. Паола загорала под окном нашей комнаты, а я гулял с детьми в саду и видел, как на грунтовой дороге позади дома показались огромные английские и японские внедорожники, а на луг — посадочную полосу — сели два маленьких самолета. Из машин и самолетов выбирались люди со своими детьми, фирменными чемоданами и лабрадорами на поводке, они были одеты в стиле кантри, вели себя вальяжно, точно властители вселенной, небрежно, по-свойски здоровались с Томасом и Мизией, жеманно приветствовали старую Энгельгардт и ее компаньонку. Я прятался за деревьями с экзотическими названиями, весь во власти противоречивых желаний, впечатлений, мыслей, наблюдений, страхов, которые отпускали меня лишь на несколько минут и возвращались обратно. Смотрел, как Мизия принимает своих друзей и соседей, столь отличавшихся от нее прежней, когда мы были с ней так похожи: угадывал их чувства, видел их жесты и слышал через луг их повисавшие в неподвижном воздухе слова. От моего относительного внутреннего спокойствия не осталось и следа, я потерпел неудачу, как и она со своей цитрусовой плантацией; я кружил по саду, словно вор, и старался держаться поближе к детям.

Потом мне все же пришлось поздороваться с двумя младшими братьями Томаса и их женами, с друзьями и соседями по латифундии, а вдобавок еще и обменяться парой слов со старой Энгельгардт. Уже после этого и после очень краткой, но яростной перебранки с Паолой в коридоре, когда мы решали, что надеть нашему сыну Веро, Томас предложил всем присутствующим прокататься на лошадях. Я сразу отказался, потому что всего раз в жизни в двенадцать лет побывал на ипподроме и до сих пор помнил, как мне было страшно и неуютно сидеть верхом, но Томас настаивал, и к нему присоединилась Мизия: «Увидишь, Ливио, тебе понравится».

Паола тоже дала себя уговорить, хотя ни разу не сидела в седле, и мы всей компанией пошли за дом, где гаучо уже привязали к забору дюжину оседланных и взнузданных коней с толстыми загривками и коротко подстриженными гривами; на седлах для мягкости лежали овечьи шкуры. У всех, кроме нас, была экипировка для верховой езды: сапоги до колена и галифе, летние перчатки в дырочку, шлем для игры в поло и зеркальные очки в тонкой блестящей оправе; от всех этих мужчин и женщин так и веяло чувством физического и морального превосходства: уж больно высокомерно звучали их голоса, больно нарочито перекатывались они с носка на пятку, поджидая, пока Томас закончит распределять лошадей.

Мне он выделил медлительного, приземистого жеребца гнедой масти и помог на него забраться; в тот миг, когда крепкие руки Томаса подсаживали меня в седло, у меня все внутри перевернулось при мысли, что Мизию привлекла эта его физическая сила, бездушная, но непомерная, которую он не раз демонстрировал с самых юных лет. Взгромоздившись на лошадь, я смотрел на него, пока он объяснял мне, как правильно сидеть и управлять поводьями, и не столько слушал его, сколько пытался понять, не лучше ли он все же его противных друзей, которые уже гарцевали вокруг, словно на конном параде, возились со стременами и хлыстиками и обменивались шутками, понятными им одним. Единственное, что, на мой взгляд, отличало его от остальных — отпечаток усталости на лице и некоторая скованность нижней части тела, следствие травмы при игре в поло, о которой мне говорила Мизия. Но чем дольше я на него смотрел, тем сильнее мне казалось, что рядом с друзьями он с каждой минутой все больше напоминает мне себя прежнего: не осталось и следа от той слабости, которую я подмечал за ним то и дело во время поездки, и даже его тон все больше соответствовал общему настрою, этим легким расплывчатым улыбкам и бодрым подмигиваниям.

Я сказал ему: «Понятно, спасибо», — хоть это было неправдой; я смотрел, как с привычной галантностью он помог Мизии усадить Паолу на какого-то мула, которого ей отыскали для первого раза. Мизия отрегулировала ей стремена и подтянула подпругу, и с поразившим меня знанием дела объяснила, как сидеть; энергичная и изящная в своих кремовых брючках в обтяжку, и муж смотрел на нее с одобрением, словно она выдержала экзамен, который сдает регулярно. Я думал о ее поразительной способности к учебе: она мгновенно схватывала самое существенное, усваивала и запоминала, и с тех пор уже могла распоряжаться приобретенными навыками по своему усмотрению. Думал и о том, насколько же я заторможен даже в этом по сравнению с ней, как трудно мне дается что-то новое; я изо всех сил сжимал ногами бока своего коня и чувствовал себя неповоротливым и ограниченным.

Мы проехали по голому, пышущему жаром лугу, всадники то съезжались, то растягивались, переходя на рысь, обменивались знаками и взглядами — спины дугой, головы вполоборота, поводья в одной руке — и опять улыбались легкими ироничными улыбками, взмахивали рукой в сторону неразличимого горизонта, щеголяя своей раскованностью, беспечностью, уверенностью. Мизия красиво сидела в седле; спина у нее была прямая, как у балерины, а ноги, которыми она обхватывала коня — лишь слегка напряжены; я просто не мог не смотреть на ее ягодицы, когда она приподнималась, чтобы обменяться парой слов с сухой и плоской как доска соседкой-латифундисткой, не мог не смотреть на ее светлые волосы, падающие на ровные плечи. Но когда она обернулась ко мне, я почти не отреагировал на ее улыбку, меня раздирали противоречивые чувства и беспокоил мой конь. Мне казалось, что у меня не получается управлять им: он то ускорял, то замедлял ход, стараясь не отстать от других, а когда я пытался натянуть поводья, резко дергал головой. Перекрестный огонь недобрых взглядов из-за зеркальных очков лишь служил еще одним доказательством моей полной неспособности что-либо контролировать и вызывал одновременно ярость и страх, хотелось спрыгнуть на землю и пешком вернуться в дом. Я бы так и сделал, если бы не знал, что встречу там отца Мизии и старую Энгельгардт с компаньонкой и другими двумя старыми колониальными грымзами, приехавшими на Новый год.