— А никто ничего не делает? — спросил я.

Эти разговоры тоже меня злили: уж лучше бы она вела себя как нормальная латифундистка и наслаждалась тем, что приобрела, выйдя замуж.

— Сам видишь, — она развела руками, — все так привыкли к этим просторам, заброшенным и невостребованным: тысячи гектаров земли принадлежат одному хозяину и служат лишь пастбищем для коров, как сто или двести лет назад. И никто и пальцем не хочет пошевелить.

— А что можно сделать? — спросила ее Паола, словно хотела продемонстрировать опечаленной Мизии свой трезвый ум и самообладание.

— Например, выращивать цитрусовые, — сказала Мизия, опять показав на свои заморыши. — Если за ними ухаживать, и главное — поливать, они растут здесь прекрасно. Тут можно устроить огромные плантации, и земля не будет простаивать, и сколько людей будут задействованы.

— И что мешает? — спросил я, измученный солнцем и раздираемый противоречивыми чувствами.

— Да никто в этом не заинтересован и не хочет этим заниматься, — сказала Мизия. — Все наши землевладельцы ведут себя как потомственные испанские колонизаторы. Разграбили тут все, что могли, камня на камне не оставили. Вот теперь мы и пожинаем плоды. Кошмар какой-то.

— А немецкие землевладельцы? — спросил я, думая о разговоре с Томасом прошлым вечером: о том, как он смотрел на меня, как сидел, утопая в кресле.

— Да все они одним миром мазаны, — сказала Мизия. — Срослись со своими социальными масками и разыгрывают одну и ту же нелепую пантомиму.

— Даже Томас? — спросил я.

Паола шла перед нами и вела Веро за руку; время от времени она к нам оборачивалась, держа голову очень прямо — знак того, что свое мнение составила раз и навсегда. Маленький Ливио поймал ящерицу и показывал ее, держа в ладонях, Элеттрике, та была полна любопытства, но побаивалась.

— Том, как-никак, поездил по свету, — сказала Мизия. — Он-то, само собой, согласен, что надо что-то делать. И никогда не мешал мне, когда я тут деревья сажала. Наоборот, только поощрял.

— И что же? — Я понимал, что веду себя бестактно, но в глубине души жаждал подложить мину под саму основу новой жизни Мизии или хотя бы понять, на чем она крепится.

— Это общий настрой, и он невольно ему поддается. И конечно, он сразу изменился, как только мы переехали сюда из Парижа, словно ввелся в новую роль. У него за спиной вековая история, и это сильнее его. На словах Том согласен со мной, согласен, что все должно измениться, но про себя думает, что ничего тут не поделаешь. Да и плыть по течению всегда легче.

— Ну конечно, — сказал я, и опять мне не понравился мой голос; я бы сам не отказался надеть солнечные очки, как у нее, чтобы скрыть выражение глаз и поспокойнее с ней разговаривать.

— Том не виноват, — добавила Мизия. — Это все семья да сама среда, в которой он вырос. Ну, донью Инес ты вчера видел. Соседи — они такие же. Это мужское сообщество: ты бы посмотрел на их лица, если только кто-то из женщин пытается говорить с ними о чем-то серьезном. И их в принципе устраивает существующее положение вещей, хотя по сравнению со своими родителями они кажутся куда современнее и лояльнее.

Одна собака стала вдруг бегать вокруг нас кругами, как безумная, дети хохотали; Паола накричала на Веро: он все время срывал с головы кепочку, Мизия, обернувшись, смотрела на Паолу. Я бы охотно спросил у нее, почему она остается здесь и не уезжает, раз уж ей так тут не нравится, почему не уехала давным-давно, вместо того чтобы пытаться приспособиться и занять какое-то место в таком отвратительном мире.

— Правда, последние годы я приезжаю сюда очень редко, — сказала она. — Ливио ходит в школу, и мы вынуждены сидеть в городе, очень скоро наступит черед Макса. А надеяться, что кто-то что-то сделает за тебя — пустое дело. Тому пример Пьеро. Он тут меньше года и сумел перенять все самое худшее.

Мы вышли из бывшей плантации и занялись детьми, которым в этот момент было совершенно не до нас. Маленький Ливио сунул ящерицу Элеттрике, а та посадила ее на голову Веро, Веро покраснел, как помидор, и пронзительно заверещал. Ящерица упала на землю и мгновенно скрылась в траве, Паола крикнула Элеттрике: «Ты просто дура», собаки залаяли, не пожелав остаться в стороне. Я смотрел на Мизию, стоявшую в нескольких шагах от меня в экипировке «трудной-девочки-ставшей-звездой-ставшей-хозяйкой-латифундии», и пытался понять, к какой все же из этих ролей лежит ее душа.

Еще несколько минут — и она полностью вошла в роль хозяйки дома, присовокупив к ней все полагающиеся ей возможности, будь то проект аграрной реформы или разведение прелестных декоративных растений. Она показала мне деревянные колышки на ухоженном лугу вокруг дома.

— Здесь мы посадим османтус и павлонии. У османтуса такой замечательный аромат, по-хорошему, ему бы расти под окнами спальни.

Она водила нас вокруг своего белого дома, серьезная и легкомысленная, импульсивная и рациональная, родная и такая далекая. У меня было чувство, что Мизия хочет сбежать от собственной тени — и в какие-то минуты у нее это получалось.