— И потом, память — это вообще вещь относительная, — продолжал он, — как и само восприятие реальности, разве нет? Нельзя же, в конце концов, утверждать, что мы так уж объективны в ту или иную минуту нашей жизни.

Я был просто поражен, как он надрывается, чтобы казаться таким же интересным, сложным, неугомонным, как Мизия: давалось ему это явно с трудом, но он не сдавался и был готов продолжать играть эту роль до бесконечности.

— Еще Толстой об этом говорил, правда? — Его мощные колени дрожали от напряжения. — В «Крейцеровой сонате», да?

— Не знаю, — сказал я, вспоминая, сколько раз Мизия говорила со мной о Толстом, по своему обыкновению страстно и необъективно; я воспринял эту его реплику как откровенный плагиат. Разговор с ним меня утомил, и я вздохнул с облегчением, когда в гостиной появилась Паола.

Потом вошла и Мизия, как всегда легко и уверенно, увидела, как мы утопаем в креслах под желтым светом торшеров, и сказала, смеясь: «Что за чудесная картина». Я опять задумался, неужели, живя с Томасом, она так изменилась и с этим уже ничего не поделаешь; возможно, в юности в каждом из нас заложены самые разнообразные возможности, а потом в какой-то момент одна из них реализуется, а все другие остаются невостребованными, а точнее, они лишь добавляют какие-то штрихи к уже сложившемуся характеру. Что лучше, думал я: пойти неверным путем и обрести стабильность или продолжать поиски своего истинного «я», терзаться сомнениями и страдать?

Вернулся Пьеро Мистрани, отвесил наигранно джентльменский поклон: «Добрый вечер, господа». И он тоже казался мне преобразившимся: вышел к ужину в льняном костюме кремового цвета, его теперь уже редеющие волосы зачесаны назад, он тоже способен был меняться, как и Мизия, и реагировать почти, но только почти, так же быстро, как она. Мизия всегда опекала его и всегда старалась отвести ему какое-то место в своей жизни, конечно, теперь ей это удавалось лучше, ведь возможностей для этого у нее стало несравнимо больше.

Пьеро вытянул из кармана пакетик с травкой и, как настоящий профессионал, очень тщательно стал скручивать самокрутку, а Паола хвалила ткань, из которой Мизия сшила шторы, пока Томас расспрашивал меня, что новенького, интересного на итальянском арт-рынке, и я отвечал, толком его не слушая. Томас и Мизия, Мизия и Пьеро, Мизия и я, Паола и Мизия старательно избегали смотреть друг на друга, меня увлекла эта игра: ведь на самом деле мы только и делали, что ерзали на своих местах и вертели головами, чтобы исподтишка рассмотреть, изучить, оценить.

Пьеро раскурил свой профессионально скрученный косяк, откинул назад голову, чтобы затянуться как можно глубже — так делают бывшие наркоманы; смолистый запах марихуаны смешался с запахом дорогой, тщательно отполированной мебели, и в гостиной стало как-то спокойнее, напряжение спало. Мизия протянула руку и взяла самокрутку у брата, вдохнула дым точь-в-точь как раньше, и на мгновение напомнила мне себя прежнюю: мне показалось, что я снова вижу лихой задор в ее глазах, и в ней самой, одетой в дорогое, хорошо сшитое платье, проснулась кошачья гибкость.

Она передала мне косяк, и я затянулся, слишком сильно, видно, обстановка на меня так подействовала, а поскольку я много лет не курил и почти не пил под влиянием Паолы, а травка была крепкая, качественная, южноамериканская, она мгновенно подействовала на меня как галлюциноген. Я откинулся на спинку кресла: гостиная показалась мне огромной, просто необъятной, свет — ярче, а кресла стали разъезжаться в разные стороны, они тоже увеличились в размерах, просели и стали похожи на маленькие болотца, которые могут засосать тебя с головой. Вся гостиная превратилась для меня в одно сплошное болото, громадное, как подверженный испанскому влиянию Томас, засасывающее, как старые итальянские телеспектакли из моего детства, где герои неизменно попадали в зыбучие пески убогих инсценировок.

Я вскочил на ноги, словно находился в смертельной опасности; сделал несколько неуверенных шагов, пол подо мной скрипел, предложил косяк Томасу, как бы бросая ему вызов, мол, поглядим, что из этого выйдет. Он взял косяк и закурил, и при этом с ним совершенно ничего не произошло, даже взгляд не изменился, он передал косяк Паоле и продолжал разговор как ни в чем ни бывало. Паола тоже затянулась, хотя с тех пор, как мы познакомились, она это делала раза два, не больше, но и на нее тоже это не произвело никакого впечатления.

Потом брат Мизии сказал, что ему надо еще с кем-то связаться по радио, а Паола спросила у Томаса, на чем, в общем-то, держится аргентинская экономика, и Томас, на редкость педантично, стал описывать ей положение дел и возможные пути развития. Мизия резко встала, совсем как я только что: «Пойду посмотрю, нет ли у нас каких-нибудь сладостей».

Я пошел за ней, сам не знаю зачем, через всю гостиную, так и ощущая затылком щекочущие взгляды Паолы и Томаса.

Мы пришли в огромную кухню, оборудованную не хуже, чем в каком-нибудь отеле: немецкая техника, необъятная кухонная посуда, вместительные шкафы и рабочие поверхности из оцинкованной стали. С этим безукоризненно организованным пространством странно контрастировало нетерпение Мизии: она рылась в ящиках, что-то двигала, роняла. За окном автоматический разбрызгиватель распылял воду над английской лужайкой, освещенной низкими садовыми фонариками. Мизия открыла холодильник, достала стеклянную банку с каштанового цвета кремом и тут же, схватив чайную ложечку, набросилась на него с естественной для нее, когда она бывала действительно голодна, жадностью. Потом попыталась накормить меня, я даже не успел спросить ее, что это такое, как оказался с набитым кремом ртом.