Как бы они не суетилась, как не старалась Татьяна, изображая из себя взрослую, замужнюю и слегка бестолковую от безделья домохозяйку, запутать и сбить с толку своего почти уже гражданского мужа, на вокзал они успели во время, почти за четверть часа до отхода поезда, следующего из уездного городка транзитом через губернский центр в столицу.

Как уже сложилось годами, да что там годами — десятилетиями, утренний вокзал был пуст, уныл и, казалось, продолжал преспокойно и лениво досыпать, вовсе не отвлекаясь ни на два десятка пассажиров, спешащих к скорому, ни на юную парочку, ворвавшуюся на платформу удивительным, живым глотком свежего воздуха в застоявшейся, осенней атмосфере скверных железнодорожных запахов.

Одетый в новенький, пушистый свитерок, отлично отутюженные брюки, блистающие чистотой, несмотря на довольно длительное путешествие по городским улицам, ботинки Максим взволнованно вглядывался в длинный ряд зеленоватых и синих вагонов, боясь, что провожаемые успели уже давно и уютненько устроиться в купе, и теперь придется протискиваться тесными коридорами и переругиваться с сонными проводниками, чтобы добраться до уважаемых гостей, покидающих оказавшийся таким негостеприимным для них городок. Рядом с пролетарием подпрыгивала на шпильках Татьяна, одетая хоть и по-молодежному пестро, но все-таки значительно консервативнее, чем всего две недели назад, когда её накрыло взрывной волной у клуба. Черную сеточку чулок сменил спокойный и солидный оттенок легкого бронзового загара; узкую, в обтяг, юбчонку пусть и такая же короткая, но хотя бы немного пошире, не так откровенно демонстрирующая окружающим тощие ягодицы девчонки; а бесформенную футболку цвета беж — красивая, переливающаяся всеми цветами радуги блузка под легкой курточкой-ветровкой серебристого оттенка.

Как ни странно, но именно девчонка и разглядела первой спокойно курящих у высокой вагонной лесенки провожаемых: Нику в привычных дорожных брючках и короткой курточке поверх белой футболки и Антона в кожаных доспехах и любимых «парашютистских» сапогах с застежками на голенищах.

— Ой, здравствуйте… хорошо, что мы успели… Максимка ничего не сказал вчера… с утра в такой спешке… — бойко затараторила Танька, едва лишь сблизившись со своим недавним спасителем.

Совсем не ожидавший увидеть на прощание изрядно надоевшую ему своим нытьем в гостинице девчонку, Карев растерянно улыбнулся, отбрасывая под вагон недокуренную папиросу, а Танька, вдруг осмелев, мол, терять-то все равно нечего, да и кого тут смущаться, чуть привстав на цыпочки, лихо чмокнула Антона прямо в губы. Тут и Максим, наверное, спровоцированный на подвиги дерзким поступком подруги, неожиданно обхватил за плечи Нику и неуклюже, с юношеской неловкостью коснулся губами её щеки…

— Ой, какие вы… — Ника не договорила — то ли смешные, то ли забавные, то ли просто-напросто трогательные в своей провинциальной заботе непременно проводить гостей… — притянула к себе юношу и азартно прижалась своими губами к его…

— Все, Максимка, теперь месяц рот не мой и зубы не чисти, — съязвила Татьяна, отвлекая этим внимание от своего поведения. — С самой Никой поцеловался… тебе же теперь вся округа лютой завистью завидовать будет…

— Как будто я кому рассказывать об этом буду… — проворчал пролетарий, искренне обрадованный и смущенный таким простецким поведением блондинки.

— Рассказывай-рассказывай, — поощрила довольная Ника. — И я отрицать не буду, что с тобой целовалась, вот только — замнем, при каких обстоятельствах…

Все четверо дружно рассмеялись.

— Спасибо, ребята, что пришли, — наконец-то, выговорил протокольную фразу Антон, пожимая руку юноше и слегка приобнимая за плечи Татьяну.

— Ну, так как же иначе, — не менее протокольно, но от души удивился Максим. — Кажись, не чужими за это время стали…

— Точно, — согласилась Ника, умело подстраивая свое плечо под руку юноши. — Вот жаль только — фотографов тут нет, запечатлеть нас на память, да так, чтобы без дальнейшего распространения в газетках…

— Мне в газетки нельзя, — засмеялся Максим. — Не по сеньке шапка, да и Промзона популярности не любит, а вот Танюшка, пожалуй, не отказалась бы…

— А чего, я хоть сейчас… — легко согласилась девушка.

На верхотуре вагонной лесенки шелохнулась, скрипнула приоткрытая дверца, и возникший на пороге помятый и невыспавшийся, усатый проводник лет пятидесяти, в не глаженной, старинной форме, носимой им, кажется, последние четверть века без перерывов, оглядев мутноватым взглядом собравшуюся внизу компанию, каркнул с высоты:

— А ну-ка, молодежь, занимайте свои места, скоро отправление, а провожающих попрошу покинуть перрон…

— А и правда, пора, ребята, — на удивление покладисто согласилась Ника. — Скоро поедем, да и вам чего тут просто так выстаивать…

Она на секунду отстранилась от Максима, что-то нашаривая во внутреннем карманчике куртки, достала маленькую бархатную коробочку, в каких обычно держат кольца, серьги и прочую ювелирку, и быстрым движением сунула её в карманчик ветровки Тани.

— Это тебе, просто на память, — сказала блондинка, еще раз приникла к губам обалдевшего от невозможности такого в нормальной жизни Максима и первой лихо взвилась по ступенькам, ураганом снося со своего пути, не успевшего ничего сообразить проводника.

Антон, легонько чмокнув в губки Татьяну и еще разок пожав руку молодого человека, без лишних слов последовал в вагон за своей женщиной…

…когда день уже давно превратился в ночь, а скорый поезд, миновав и губернский центр, и еще множество станций и полустанков на своем пути к столице, разогнался, наконец-то, до хорошей, курьерской скорости, в который уже раз возвратились в купе первого класса из закрывающегося уже вагона-ресторана в хорошем настроении и с бутылочкой коньяка «на вечер» миниатюрная блондинка со своим спутником. Большинство пассажиров в поезде, а следом за ними и проводников, уже спали, чтобы быть пробужденными ранним утром перед въездом в столицу, и никто, казалось, не обратил внимания на прошедшую по вагонам парочку, чему и Ника, и Антон только обрадовались.