А вот эта, похоже, принадлежит самому мальчишке: исписана возмущенными владельцами остальной посуды так, что живого места не осталось.

Еще на одной чашке красовалось лишь лаконичное: «Киллер».

А последняя... широкая светло-синяя пиала без всяких надписей. Впрочем, они и не были нужны. Виктория и без того отлично поняла, чья она. Ему никакие подписи не требовались.

– Тебе тоже нужно будет выбрать себе кружку, – серьезно сказал Сашка. – Есть можешь из любой посуды, но «кружка с характером» – это вроде как традиция. Она... ну как бы утверждает твое право на собственную личность, что ли. Дома, – и тут его губы на мгновение раскололись в какой-то очень взрослой улыбке, – дома я всегда пил только из сервизных чашек.

На этом он резко бросил тему и, схватив растерявшуюся Викторию за руку, потащил ее обратно в комнату.

В комнату, в которой появилось еще двое обитателей. Старый китаец с длинной черной косой о чем-то тихо разговаривал с самой потрясающей женщиной, какую Виктории доводилось видеть. Она была невысокая (это бросалось в глаза, даже когда она сидела), свободные одежды не скрывали округлых и каких-то очень женственных очертаний тела, темно-русые волосы падали на плечи и спину каскадом мелких воздушных кудряшек. Огромные глаза сияли насыщенным карим, пухлые губы и курносый нос заставляли выглядеть молоденькой девчоночкой. Но самое замечательное – кожа. Нежная, бархатистая, очень-очень чистая кожа, почти сияющая изнутри несокрушимым здоровьем и силой. Красота, энергия и интеллект окутывали ее, как иных людей окутывают дорогие духи.

Виктория застыла на месте, точно пойманный мотылек, а эта сирена улыбкой прервала своего собеседника и перетекла (другого слова и не подобрать!) на ноги, скользнула вперед. Скользнула... Так двигаются танцовщицы и гимнастки, так двигаются сытые кошки. Избранная судорожно сглотнула, пытаясь совладать с испуганно колотившимся сердцем. Куда там угрожающему Анатолию! Эта... эта Леди пугала куда сильнее.

Леди... «Но где же мой бродяга?» Сама не заметив как, Виктория успокоилась и даже смогла выдавить судорожную улыбку. И даже протянула руку, чтобы совершить неумелое рукопожатие.

– Моя дорогая, как хорошо, что ты наконец пришла в себя. Сила и выдержка, которые ты продемонстрировала на тренировке, невероятны, но мы очень волновались... – Голос Леди подошел бы оперной диве, а улыбка была искренней, радостной, облегченной. Эта улыбка зажигала мягкие карие глаза, освещала округлое лицо, наполняла ловкое и полное тело жизнью. Виктория много дала бы за то, чтобы научиться вот так улыбаться.

– Я в порядке. Правда. – Она спрятала руку за спину, все еще ощущая шелковистое прикосновение чужой ладони. А также наплыв эмоций и образов, пришедших с тактильным контактом. Аура этой женщины была невероятно теплой и пушистой, а ее мысли – столь же дружелюбными и искренними, как и улыбка. Виктория готова была греться у огня этой потрясающей личности, тянуться к ней всей своей замороженной годами пренебрежения и равнодушия душой, и именно это пугало. Первое, чему учит улица: просто так никто ничего не дает. И прежде всего – доброту. Девушка отодвинулась и только теперь заметила, что автоматически опускает свои ментальные щиты (кстати, откуда она знает, как это делается?), отгораживаясь, как не стала отгораживаться даже от Толяна. И это было правильно, хотя и больно. И еще страшно – а что, если женщина обидится?

– Я – Ирина, – успокаивающе улыбнулась Леди. – И ты имеешь полное право отгораживаться от нашей назойливости, не стесняйся.

Вперед выступил старый человек с восточным разрезом глаз и заплетенными в длинную косу черными волосами. И вдруг, совершенно неожиданно для Виктории, опустился перед ней на колени. По-настоящему. Распластался на полу, вытянув руки и опустив глаза к полу.

– Избранная. Огромная честь для недостойного приветствовать вас в мире живых. – Слова звучали как-то странно, неправильно. Виктория застыла, окончательно перепуганная, и даже думать не могла от смущения и замешательства. Судя по лицам остальных, те тоже не ожидали подобной выходки. Даже Толян отвернулся от своего монитора, чтобы посмотреть, что стряслось.

– Это Ли-старший, – озадаченно представила коленопреклоненного старика Ирина, и в ее голосе плескались удивление и смех. – И не спрашивай, дорогая. Я понятия не имею, что он делает.

Несколько секунд прошли в напряженной тишине. Наконец Ирина вновь нарушила молчание.

– Быть может, он ждет, когда ты дозволишь ему встать?

Виктория судорожно сглотнула.

– Э-эээ... Встаньте?.. – И даже добавила непривычное: – Пожалуйста.

Ли-старший поднялся гибким, отнюдь не старым движением, и за каменным выражением его глаз пряталась улыбка.

– Вам еще многое предстоит узнать, Избранная, – с этим загадочным напутствием он отвесил ей глубокий поклон и отошел в сторону. Ирина последовала за ним, бросив на прощание на Викторию все тот же озадаченный и веселый взгляд.

– Ну и ну! – произнес холодный серебристый голос за спиной девушки. – Где ты так хорошо выучила китайский?

– Я не говорю на китайском. – Виктория повернулась так резко, что перед глазами на мгновение все смешалось, и лишь помощь Сашки и еще кого-то помогла девушке устоять на ногах.

– Вот как? – Теперь этот холодный высокомерный голос звучал уже над самым ухом. – Но ты именно на нем сейчас говорила с Ирой и дедушкой Ли. Причем, если уши меня не обманули...

– Уверен, они тебя не обманывают никогда... – влез Сашка.

– ...То на одном из старых горных диалектов. И без акцента.

Это было слишком странно, чтобы об этом думать, и потому мозг Виктории, привыкший халтурить где можно и где нельзя, просто выбросил это из головы. И занялся более насущной и потенциально опасной проблемой: владелицей звонкого и презрительного голоса, что звучал в ушах Виктории тревожным серебряным набатом.