И она все еще голодна.

– Так, теперь вот это. – Саша выбрал из горы еды и шоколадок еще одну кружку, тоже наполненную бульоном, но гораздо более густым, с чем-то наподобие гренок. – Мы это пьем после тренировок, очень и очень калорийно, куча белков. Держи.

Ему пришлось дважды ее притормаживать, когда Виктория начинала заглатывать еду слишком быстро, но, когда она опустила пустую кружку, девушка с некоторым удивлением обнаружила, что сыта. Она положила руку на живот, пытаясь разобраться в новых ощущениях. Это, конечно, не кайф от героина, но... По-своему не менее приятно!

На лице Сашки было не то озадаченное, не то жалостливое выражение. В его разуме плавал недоуменный вопрос: «Где же учитель ее откопал?» Мальчишка отодвинул поднос:

– Пока хватит. Твердой пищи пока нельзя. – Пошарил руками под кушеткой, вытащил что-то белое, шелковое. – Вот, оденься, я отвернусь.

Он действительно отвернулся, сел к ней спиной, подтянув к себе колени, демонстрируя галантность, которую Виктория до сих пор видела только в фильмах, и потому заставив ее растеряться. Эта ее новая жизнь... Девушка все еще была полна настороженности и подозрений, она отдавала себе отчет, что предстоит схватка не на жизнь, а на смерть с беспринципным, презрительным Олегом, но в чем-то... В чем-то происходящее ей нравилось.

Пальцы сами собой зарылись в ворох одежды. Простые белые трусики, из самого тонкого и эластичного материала, какой ей только приходилось видеть. Бюстгалтер к ним не полагался, да для нее он был бы совершенно бесполезен: поддерживать было нечего, так как бюст фактически отсутствовал. Виктория натянула белье и только тогда заметила, как изменилась ее кожа. Куда-то исчезли следы от шприцов, гнойные ранки, оставленные заражениями, прыщи, мелкие шрамики от оспинок, царапин, синяков... Просто ровная, правда, не слишком здорового оттенка кожа. Она удивленно провела руками по талии – неужели все это только потому, что перестала принимать наркотики? Нет, ей случалось раньше бросать, от этого становилось только хуже. Тут было что-то другое... Что-то, с чем она пока была не готова разобраться.

Одежда оказалась действительно из шелка. Из белоснежного китайского шелка, лучшее из всего, что ей когда-либо доводилось видеть: по телевизору, во сне или наяву. Виктория натянула штаны, автоматически и безошибочно затянув все веревочки, хотя никогда прежде ей не приходилось иметь дело с такой одеждой. Затем верх – что-то вроде блузки с длинным рукавом, воротником-стойкой и пуговицами, смещенными на одну сторону. Названия и вид фасонов, о которых она никогда раньше не знала, возникали в ее голове и тут же исчезали, не вызывая ни удивления, ни неприятия. Когда последняя пуговица оказалась застегнута, Виктория провела руками по льнущей к коже, струящейся материи. Было ощущение, что этот наряд стоит дороже, чем месячная доза кокаина. Что с нее потребуют за право носить такое чудо?

Одно девушка усвоила совершенно четко: ничто в этой жизни не дается бесплатно. И тем не менее снимать наряд не хотелось. Раз уж он все равно явно сшит специально на ее фигуру...

Сашка, точно уловив какой-то неслышный сигнал, повернулся, окинул ее очень опытным взором.

– Неплохо. Они смогли вытащить цвет твоих глаз и подчеркнуть стройность фигуры, не акцентируясь на худобе. – Он говорил так, словно хорошо в этом разбирался. – Наверняка Natalie постаралась, она в таких вещах дока. Ну и Ли-старший, конечно. Только вот волосы...

Виктория неосознанным жестом подняла руку к волосам, странно светлым, легким... Вымытым, решила она наконец. Пальцы коснулись выбритых с левой стороны прядей, замерли. Повязки не было. Ее пальцы рванулись к тому месту, где – о как хорошо она это помнила! – совсем недавно ковырялись своими инструментами свихнувшиеся врачи. Но, как ни быстро было движение, Сашка оказался быстрее – перемахнул через кушетку, перехватил ее руку, отвел в сторону.

– Не надо. Там залеплено пластырем, лучше пока не ковырять, – на ощупь нашарил лежащее на подносе, среди шоколадных батончиков, зеркальце, протянул ей. – Вот, аккуратно отогни, посмотри, а потом снова заклей.

Во всем этом – в дежурившем у ее постели мальчишке, в специально сшитой одежде, вымытой голове, приготовленном зеркальце – ощущалась какая-то грубая, бесцеремонная заботливость. Несомненный почерк Олега. Но Виктория сейчас была слишком занята, чтобы беситься. Ноги подогнулись, и она, сама того не заметив, шлепнулась обратно на кушетку.

Держа зеркальце в дрожащей левой руке, она осторожно отогнула пластырь. Ранка уже зарубцевалась, оставив маленький красный шрамик. Действительно маленький, сантиметра три, идущий от виска чуть вверх, вздергивая кончик левой брови, придавая лицу какой-то асимметричный, почему-то таинственный вид. Если бы Виктория не знала, что этот шрам знаменует собой вторжение в ее разум, в саму ее суть, она бы сказала, что он ее даже красит. Девушка осторожно прилепила хирургический пластырь на место и бросила взгляд на лицо. Ничего утешительного, как была нескладной уродиной, так и осталась, правда прыщи и гнойники исчезли. Отбросила зеркало.

Виктория и сама не знала, что чувствует по поводу этой раны. Гнев. Гнев всеобъемлющий, бесконечный, разрушительный. То, что с ней сотворили, вызывало мгновенное инстинктивное отторжение, и девушке даже в голову не пришло ставить под сомнение собственную ярость. Виктория знала, что действия Олега были неправильны, отвратительны, что они унижали ее даже в собственных глазах. Просто знала, и все. Но, с другой стороны, красный рубчик вызвал и невероятную волну облегчения. Как будто какой-то узел внутри вдруг распустился, а глаза защипало подступившими слезами. Она была свободна. Свободна! И никому не позволит эту свободу у себя отнять.