«Сердце сочащее», «закланец нашей истории» (слова Солженицына) — в декабре 1917 г. был арестован большевиками, заключен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, 7 января 1918 г. зверски убит в Мариинской больнице революционными бандитами. М.-М. «целые сутки» чувствовала себя его вдовой.

1897 — 28 лет — «Киев. Бедность. Журнальная работа (журналишко “Жизнь и искусство” [29] )». Сближение на «почве общего богоискательства» с Шестовым; на пороге Андреевской Церкви пережитое вместе с ним «отречение от “всех богатств мира и славы его” (после чтения Евангелия об искушении Христа дьяволом)». М.-М. пишет Шестову:

«Каждый день Ваше присутствие доказывало мне убедительнее, чем все тома Толстого, что “Царство Божие внутри нас есть”» [30] . «Ницше, Толстой, Достоевский, Шекспир были нашими ежедневными, неубывными темами. Лирическая же область наполнялась только пеньем» [31] .

«Его любовь, мой полуответ» [32] . В дневнике она вспоминает «волнение», с каким Шестов переводил ей, плохо знающей немецкий язык, строки из «Заратустры»: «Вы не искали меня, но думали, что нашли меня. Так думают все верующие. Я отниму у вас веру. И тогда, если вы будете искать — вы найдете меня. И никто уже не сможет после этого отнять вас у меня»; и перевод Шестова «из Ленау, в тарасовском госпитальном садике читанный»:

М.-М. пишет о «большой, действительно платонической, высокоромантической и безнадежной любви» к ней Шестова, в то время как она «была одержима такой же любовью (он знал это) к другому человеку» (Шингарёву).

По всей вероятности, М.-М. была далека от правильного понимания реальной психологической коллизии и выстроила свою версию последовавших за тем событий: поняв, что «я не могу ответить на его чувства, Л.Ш. решил соединить свою жизнь» с Анастасией Малахиевой (младшей сестрой М.-М.) и сделал предложение — как объясняла Варвара Григорьевна — «для неразрывной родственной связи со мной».

Ситуация вызвала драматическое напряжение в отношениях сестер (исключительно привязанных друг другу [33] ) и глубокое нервное расстройство у Шестова, врачевать которое он отправился за границу. «Разбирала старинные письма — уцелевшие листки и полулистки писем Льва Шестова. 96-ой, 97 год. XIX век! Помечены — Рим, Базель, Берн, Париж, Берлин [34] . Годы скитаний и лечения после жестокого столкновения наших жизней: своей, сестры Насти и его, где все потерпели аварию… одно их тех крушений, от которых нельзя оправиться в течение одного существования. Сестра вынесла из него неизлечимую душевную болезнь, которая длилась 18 лет [35] . Я — утрату руля в плавании по житейскому морю и ряд великих ошибок». За границей Шестов неожиданно для всех соединил свою жизнь с «докторицей» (словечко М.-М.). И хотя позже ей вспоминаются «два месяца ответа без слов, но когда каждое слово, каждый вздох уже ответ» [36] — рисунок судьбы уже не изменить.

«Resigne-toi, mon coeur, dors ton sommeil de brute [37] — вспомнилась надпись, сделанная на авторском экземпляре одной из книг, подаренном мне Л<ьвом> Ш<естовым>» [38] .

1898–1899 — «29–30 л<ет> — Апофеоз Беспочвенности [39] . Переезд из Киева в П<етербур>г — потом в Москву. Вторая поездка за границу» [40] . Куда точно — мы не знаем. В другом месте дневника она пишет, не датируя: «жила год в Италии, под Генуей».

С ноября 1897 по январь 1899 ее стихи, подписанные «В.М.» и «В.Г. Малафеева», появляются в ежемесячном приложении к петербургской газете «Неделя» — журнале «Книжки недели». Пока это довольно бойкая, но бледная версификация, хотя и соседствующая с именами В.С. Соловьева, А.М. Жемчужникова, К.М. Фофанова, К.К. Случевского. Услышав от известной переводчицы и историка литературы Зинаиды Венгеровой: «Вам необходимо <…> стать заправским литератором», Варвара Григорьевна приходит в ужас от самой идеи окончательности выбора жизненного занятия — «я бежала из Петербурга, где была возможность сотрудничать в некоторых журналах» и «стала по-прежнему кружить по свету» [41] .

1899: «Мы с сестрой, две жаждущие широкого русла провинциалки <…>, явились в Москву без круга знакомств, без денег, с одним рекомендательным письмом нашего Киевского друга Ш<естова> к его другу Л<урье>. Посвящением нашим в это большое русло — русло культуры был первый же спектакль МХАТа. Это был “Царь Федор”.

Потом “Одинокие”. И Чехов. Главным образом Чехов. А позже “Бранд”, его “всё или ничего”, максимализм требований от жизни и от личности. И весь Ибсен». Несколько стихотворений Анастасии печатают в «Северных цветах» и еще некоторых журналах [42] . «Потом судьба разметала нас по разным колеям. Сестра поступила фельдшерицей в психиатр<ическую> подмосковн<ую> лечебницу».

1899*–1902*: «В 30–33 года — Заратустра. Интерес к теософии и отвращение к тем сторонам ее, которые так очевидно allzumenschliches [43] — к Безант [44] , Ледбитеру [45] , Блаватской». «В дальнейшие годы — после встречи с Минцловой — измененная Москва, ощущение всех умерших живыми». «Но возник у меня в те дни [после посещения Оптиной пустыни — Т. Н.] вопрос, в каком отношении к Фаворскому сиянию был тот ослепительный, всю Москву — как будто я ее сверху вижу — и дали за ней — озаряющий свет, с каким я вышла однажды после беседы с Анн<ой> Рудол<ьфовной> Минцловой лет сорок тому назад, в период, когда мое поколение искало “Истины”, где только могло» [46] . Окончательный вывод, к которому она приходит («Теософы — самоутешители — сказочники, равно далекие и от Теоса, и от Софии — премудрости Божией»), не отменяет безусловного влияния теософских книг на некоторые стороны ее собственного мира (подробнее об этом см. в комментариях к стихотворениям, здесь же укажем на одно, как кажется, неслучайное пересечение: одна из глав книги Анны Безант «Смерть… а потом?» называлась «Непреходящее и тленное», многолетний дневник М.-М. (и большой цикл стихов) — «О преходящем и вечном»).