Хризалида
вернуться

Малахиева-Мирович Варвара Григорьевна
Шрифт:

«Покровы бархатные ночи…»

Покровы бархатные ночи Порвал огней далеких ход. Алмазные сверкнули очи — Плывет Черкасский пароход. О, как манят меня узывно Во мраке вставшие огни. Каким обетованьем дивным В моей душе горят они. И так не верится, что это Виденье звездной красоты Уходит не в чертоги света, А лишь в Триполье и Плюты. 28 июля 1929, Посадки

«Покровы бархатные ночи…»

Залохматились бурьяны. На рябине красно-пьяной Плод со всех сторон висит. Тащит в норы пищу быт. Солят, квасят, маринуют, Точно их конец минует, И от смерти сохранит, Души их проквасив, быт. 19 сентября 1929, Сергиево

«И продают и покупают…»

И продают и покупают. — Товар хорош, прибавь хоть грош. — Да неужели я слепая, Не вижу — заваль продаешь! — Надбавь еще пятиалтынный! — Врешь, за полтину уступи. . Душа с улыбкою невинной Утробным сном беспечно спит. 31 октября 1929, 3 ч. ночи, Сергиев Посад

«Когда я в мире крест подъял…»

Когда я в мире крест подъял, Он был как голубой кристалл, И луч горел на нем зари, И звезды теплились внутри. Но не умел согнуться я В пределах тесных бытия, И крест разбился голубой. Тогда сужденный мне судьбой Железный раскаленный крест Я взял. И умер. И воскрес. И вот уж новый крест готов Из кирпичей, кривых сучков, Из переломанных пружин И голубых полярных льдин. 16 января 1930, Томилино

«Заглушая боль сознанья…»

Заглушая боль сознанья Погремушкой шутовской, От ножа воспоминаний Прячась в мертвенный покой, День и ночь, как мышь в ловушке, В утомленье, чуть дыша, Под нескладный ритм гремушки Тяжко мечется душа. 11 мая 1930, ночь, Томилино

«С неба сыплется дождик упорный…»

С неба сыплется дождик упорный. Тяжкой доле уныло покорны, Кони сено жуют полусонно. Поросенок визжит исступленно, Не приемля мешка тесноты И гнетущих судеб темноты. Скалят бороны редкие зубы Над корьем и свороченным лубом. Пялят тусклые очи колеса. Непокорно ерошатся косы И, в нестройный сплоченные ряд, Точно городу чем-то грозят. Дальше — символ: решёта, решёта… Будет воду носить ими кто-то… Бродят хмурые люди в рогоже, На священные ризы похожей, Точно правят здесь чин похорон. И всё чудится мне — это сон. 4 июля 1930. Верея, ярмарка

«Вой сирен автомобильных…»

Вой сирен автомобильных, Грозный гуд грузовиков В облаках дремучей пыли, Дребезжание звонков Пролетающих трамваев, И в хвостах очередей Издыхающая стая Озверившихся людей. 31 августа 1930, Москва. Арбат

ПОЗДНИЕ СТИХИ 1931–1953 ГОДОВ

«Снегом повитое поле…»

Снегом повитое поле В мерцании звездном. Безбольно. Бездумно. Безгрезно. Душа под снегами застыла. Того уж не будет, что было. Недавнее горе Напрасно колдует. Что было, Того уж не будет. В глубоком молчаньи бреду я. И хочется быть еще тише И голос Безмолвья услышать. 17 марта 1931, Сергиево

ИЗ ЦИКЛА «ЗУБОВСКИЙ БУЛЬВАР»

«…Не оттого ль мне худо…»

…Не оттого ль мне худо, Что идет мне навстречу, Бедрами жутко виляя, Женщина в розовом платье — Кровавые губы вампира И нос-утконос. Или худо мне оттого, Что трамвай, Жужжа, подвывая, С грохотаньем и лязгом Промчался мимо И дохнул, как самум пустыни, Пылью в лицо. Иль оттого мне так худо, Что встречные люди Вонзают мне в уши слова: «Очередь, ордер, талоны». И от них мне всё хуже и хуже. О, какая прохладная лужа Под телеграфным столбом. Палатка. А в ней Лихорадка Продает ситро. Там, над чьим-то двором, Хинное дерево высится, высится. Оно же и тополь душистый. … Не дойти до него ни за что. На ногах стопудовые гири. В голове треск и вой. Всё не то. Всё не то. О, как солоно, горько и терпко всё в мире, А что сладко, то хуже всего. 29 мая 1931, Москва