Разъяснив мне ситуацию в этих общих фразах, полковник умоляющим взором посмотрел на меня, доверительно положил свою руку на мою и сказал: «Ну, что, сделаем?» — «Сделаем!», — бодро ответствовал ваш архивист. Хотя это было чрезвычайно сложно: документы ОМСБОНа я знал весьма подробно, а фонд огроменный. Но знал и то, что многие вещи там даже не упоминаются, в лучшем случае лишь подразумеваются. На протяжении полутора рабочих дней мы честно перерыли с полковником все, что можно и чего нельзя. В самый последний момент, когда полковник, пригорюнившись, собирался уходить, вяло пробормотав, что отрицательный результат — тоже результат, попалась мне в руки бумажка — не за 1941-й, а за 1944-й год.

Рукописный документ, в единственном экземпляре исполненный каким-то унылым штабистом, представлял из себя сводную таблицу — подготовительный материал к отчету о деятельности бригады за годы войны. И там была графа: «Деятельность бригады в период обороны Москвы». Пункт номер «раз» — «Обеспечение революционного порядка на улицах Москвы»: центр Москвы был отдан ОМСБОНу. Который и оборудовал две огневые точки на Красной площади: на храме Василия Блаженного установили фугасный огнемет, на Арсенальной башне поставили пару станковых пулеметов. Да еще одна огневая точка была в районе нынешнего совместного выхода на станции метро «Театральная» и «Площадь Революции» — двухорудийная противотанковая батарея. Весь этот прилегавший центр патрулировал и обеспечивал ОМСБОН. Как обеспечивал — смотри фильм «Рожденная революцией»: народу расстреляно было порядком — ставили к стенке всяких там паникеров, которые болтали, что немец уже возле Москвы… А вторым пунктом значилось: «Подготовка спецмероприятий по личному устному указанию Наркома Внутренних Дел».

Но самое-то интересное, что под это мероприятие была выделена группа комсостава ОМСБОНа под командованием майора Шперова — начальника инженерной службы бригады (его специально отозвали с Ленинградского шоссе, где он руководил установкой фугасов). Он возглавил группу примерно из двух десятков командиров. Им выделили несколько километров бикфордова шнура, несколько километров детонирующего электрического шнура, сколько-то там взрывателей и порядка двух-трех тонн взрывчатки!

Мероприятия проводилось в самый пик той паники начала октября. Где, что, как — не обозначено. И ясно было лишь то, что в зоне ответственности бригады — в самом центре Москвы — заложено несколько тонн взрывчатки. И все это делалось по личному, устному и совершенно секретному распоряжению Берии. И, самое главное, искать схемы минирования — дохлый номер, поскольку делалось все, видимо, на живую нитку. Но раз ни схем, ни карточек минирования нет, то все — полный абзац: мы поставили, а вынимать, пока нам не прикажут, не будем…

Ушел товарищ полковник, на прощание сказав мне: «Напоминать тебе, что на эту тему распространяться не стоит, не буду. Но на всякий случай посоветуй своим (кому «своим», не уточнял), да и сам учти: в ближайшие 10–12 дней в этом районе ни ездить в метро или в машинах, ни ходить пешком не надо. Понял меня?!» — «Понял, товарищ полковник!» И не ходил… В советской печати не появилось, конечно, ни строки о героическом разминировании. Надеюсь, что ордена и медали получили те ребята, которые действительно рисковали, а не только их начальники, которые осуществляли операцию по пусканию дымовой завесы. Мне же достаточно было и того, что никто не вспомнил, что я слишком много знал.

Но прошло два года и является к нам в архив руководитель съемочной группы документального фильма «Не отдали Москвы». Направление к нам у них было аж от самого управления КГБ по Москве и Московской области. В заявке было сказано примерно следующее: согласно заказу КГБ СССР готовится съемка фильма о героических защитниках Москвы. Идею же кино сформулировали по-киношному идиотски: «Так же, как солдат бережет последнюю гранату для того, чтобы взорвать врага вместе с собой, так и Москва, готовясь к почти неизбежному вторжению германца, подложила под себя несколько десятков тонн взрывчатки, желая поднять на воздух колонны врага». Солдат — он солдат, а вот взрывать-то город собирались вместе с мирными жителями! Ведь их ни в 1941-м, ни в 1981-м никто не предупреждал, что им под жопу подложили тонны взрывчатки! Конечно, директора и прочая номенклатурная пакость убежала бы. И тут бы Москва, как тот солдат, рванула под своей задницей — и задницами оставшихся в неведении людей — эти тонны взрывчатки…

Идея была изначально гнилая, но раз была дана команда… Нашел я эти документики — те самые. И предложил вниманию съемочной группы. Они сразу сильно возбудились. Но проходит два-три дня и выясняется: вышестоящее руководство КГБ, узнав, что они нашли какие-то материалы на эту тему, рекомендовало им забыть, что они когда-либо что-либо видели и в архиве сказать, что ничего не видели! Что и сделали. После этого документы были положены в глубокую задницу — никогда больше не доставались.

Чего испугались на Лубянке, почему велели забыть? Прошли годы и вышла книжка матерого диверсанта и террориста сталинской эпохи — тов. Судоплатова. И вычитал я в ней, что в 1953 году ему инкриминировалась задуманная вместе с товарищем Берия идея использования заминированных правительственных дач для ликвидации неугодных тов. Берии руководителей партии и правительства… Тут-то и дошло: ведь в действительности вовсе не дачи имелось в виду взрывать!

Сюжетик мог быть хотя бы такой: товарищ Берия баллотируется куда-нибудь, или товарищ Берия приходит к власти, или товарищ Берия никак не может прийти к власти, но очень хочет. И вдруг в центре Москвы одновременно рвутся несколько десятков фугасов, взрываются правительственные здания. Хаос! Введение чрезвычайного положения! — Дезорганизация жизни и совершенно непонятно, кто сделал. Обвинить в этом можно было кого угодно — никто и не вспомнил бы, что эти фугасы лежат с 1941 года, никто!

В 1953-м инкриминировать-то инкриминировали, найдя, видимо, какие-то кусочки, но ведь нашли не все. А Судоплатов молчал как рыба, хотя мимо него это пройти не могло — он был тогда куратором ОМСБОН! Вырисовывается очень интересная политическая интрига, какая-то громадная по замыслу подлость государственного масштаба, сымпровизированная Берией по принципу «не было бы счастья, да несчастье помогло», поскольку именно он лично и в устной форме отдавал приказ. И содержание этого приказа нигде не зафиксировано, а исполнителей его уже к концу войны практически не осталось в живых.