– Поехали в замок, судить его будем, – кивнула я на пытавшегося приподняться бузотёра.

Мы опять расселись на полу в том же самом зале замка, что накануне… Тоша прискакала в последний момент, успев навестить детей, которых оставила Сафе. Теперь мне было кого расспросить о нихтарах и не только о них.

Я восседала в центре полукруга, задавая вопросы и слушая пояснения Тоши, а наш подсудимый, склонившись, стоял на коленях напротив. Сначала он попытался что-то вякнуть, но, получив тычок в спину древком вринна, сразу же заткнулся, ограничившись тем, что бросал исподлобья недобрые взгляды.

Впрочем, и царящую в комнате атмосферу вряд ли можно было назвать дружественной. Кожей чувствовалось повисшее в воздухе напряжение. Находившиеся в зале притихли, ожидая моего вердикта. Ороллмихон сидела бледная, ни жива, ни мертва. Барджикей благоразумно помалкивал. Нирт Илькарон, Влэхрионар и Хорх думали о чём-то своём, изредка перебрасываясь репликами, похоже, считая, что всё происходящее их не касается. Тоша и Нима были того же мнения, но совсем по другому поводу. Они не вмешивались не потому, что их не волновала судьба ойлонцев… как-никак сородичи… одной крови. Просто, раз я нирта Золотого леса… в их понимании никак не меньше джехи… то мне и решать. А как ханша повелит – так оно и будет. Точка!

– Что ж, Хальмаркар сын Адшурпалая, слушай мою волю, – Тошхарарман старательно переводила сказанное мною, – Ты, как и прочие воины твоего отряда, захваченные в крепости Западного перевала, должны будут заплатить за свою свободу по сорок серебряных монет. А сам ты, за попытку поднять бунт среди моих должников и самовольно увести их из лагеря, должен ещё сорок.

– За что?! – воскликнул юноша, – Я хотел освободить отца! Да и нет у меня таких денег!

– За то, что ты, Хал, пытаешься спорить – ещё двадцать. Итого – сто серебряных монет. Желаешь упорствовать дальше, или тебя, как нерадивого раба нужно сначала взгреть плёткой?

Молодой табир захлопал глазами, а я продолжала:

– Твоё счастье, Хал, что ты единственный сын своего отца, а то главой рода Ойлон давно бы стал твой младший брат. Даже твоя сестра Ора знает, когда нужно говорить, а когда молчать. А тебя за дерзость стоило бы превратить даже не в раба, а в щохка.

Парень побледнел, похоже, проникся, наконец, что с ним не шутят, открыл рот, чтобы что-то сказать, но, так и не произнеся ни слова, бухнулся лбом в пол. Уже хорошо, может, он и не безнадёжен.

– Слушай внимательно, Хальм! Ты, и весь род Ойлон объявляетесь моими нихтарами с обязательством уплатить по сорок монет с каждого. Понятно?

– Да, джеха! Но можно вопрос?

Ну, что за неугомонный чувак! Ох, и наплачусь я с ним!

– Что ещё?!

– А долг возвращать как, деньгами или имуществом?

– Хальм, сейчас твои доспехи и оружие, и, даже, верный тачпан… чего-то я в своих расчётах совсем о них позабыла… принадлежат мне. Ты сначала захвати добычу, а там как-нибудь сочтёмся! Это понятно!

– Да, джеха! – новый земной поклон.

– Встань, Хальмаркар сын Адшурпалая, – молодой человек тут же вскочил, – амалат рода Ойлон.

Парень вновь бросился на колени, согнувшись в поклоне.

– Я говорю – встань! – тоже поднялась, табир уже был на ногах, – Как ты заметил, Хальм, падать на колени у нас не принято, достаточно просто поклониться.

– Да, джеха! – парень тут же склонил голову.

– И не называй меня джехой! Я – нирта Золотого леса, можно просто – нирта!

– Да, нирта! Ещё один вопрос.

Если этот юноша собрался довести меня до белого каленья… а пока это у него очень хорошо получается… он на верном пути!

– Да-а-а?!

– Воля ваша, но по закону Степи я не могу стать амалатом, пока не известно жив или нет мой отец.

– Это не важно! С этой минуты и до окончания сражения ты, Хальм, амалат рода Ойлон. И за все ошибки и промахи твоих воинов ответишь именно ты. А сейчас иди и готовь их к бою!

Парень рванулся было к выходу.

– Стой!

Он тут же обернулся.

– И главное! В бой вступаете по приказу. Скажу наступать – атакуете, отступать – отходите. Ударитесь в бегство или не выполните приказ – накажу! Прежде всего – тебя!

– Мы не побежим, нирта! – сверкнул глазами мой первый подчинённый амалат, тут же согнув шею в поклоне, – Могу я идти?

– Иди!

– Нирта? – склонил голову Барджикей.

Я лишь молча кивнула. Вслед за старым табиром, ни слова не говоря, направилась дочь Адшурпалая.