Шрифт:
— Захотелось стать мужчиной, месье.
— Мужчиной становятся немного по-другому, — со смехом передернул Франсуа.
Вернер не оценил шутки француза, и глаза его опустились и погрустнели.
— Да ладно, я шучу, прости, — с чувством вины сказал Франсуа.
— Я слишком труслив, вот что я понял. Хочу кого-то защитить, но понимаю, что боюсь, — продолжил Вернер. — Даже когда пошли в атаку, я забился в эту яму и не смог бежать дальше.
— Но записаться в армию тебе хватило духу, так что не в трусости дело. Ты просто не уверен в себе.
— Я просто не знал, что окажусь в таком месте. Ну посмотрите на меня, неужели я гожусь для атак и рукопашных? Я надеялся на почтовую службу или где-нибудь в тылу, но уж точно не в первой линии, среди смерти.
— Зато вернешься настоящим мужчиной. Только, когда вернешься домой, будет непривычно, и захочешь обратно на войну как ни странно. Здесь формируется настоящее солдатское братство.
— Да какое тут братство, месье. Я здесь был с двумя парнями из нашего университета, встретились с ними в поезде, когда ехали в учебный лагерь. Их вчера обоих убило. Так страшно находиться здесь в одиночестве, жить от атаки до атаки, хотя вчерашняя атака была для меня первой.
— И как чувствуешь себя после первой атаки?
— Страшно очень. Когда бежишь и наши в рядах падают замертво, так и ждешь что следующая пуля в тебя, но они все летят мимо и летят.
— Значит, твоя пуля еще не отлита — радуйся, парень.
— А Вы чем занимались до войны, месье? — неожиданно спросил Вернер.
— Я школьный учитель, преподавал детям ваш немецкий язык.
— Повезло нам, что Вы знаете немецкий, а иначе не понимали бы друг друга, — сказал Вернер, растянув губы в улыбке, в которой все равно прослеживалась грусть.
— Я вообще не понимаю, отчего я не убил Вас обоих еще в самом начале. Видимо, во мне стало просыпаться что-то человеческое на этой проклятой войне, — отрезал Франсуа, заставив Вернера взглянуть на француза испуганно.
— А Вы давно на войне, месье?
— С апреля 1915 года. Попал сразу на Ипр, мясорубка была страшная. Уже больше года здесь. После Ипра был Верден, там мою психику, наверное, совсем переклинило. Уже воюю здесь год, убил немало немцев, но в глазах по-прежнему тот мальчишка из-под Вердена.
Немцы тогда прорвали нашу первую линию обороны, а я находился во второй, и командир поднял нас в контратаку, чтобы поддержать рукопашную в передней траншее. В этой свалке я встретился с мальчишкой лет восемнадцати. Он стоял среди этого хаоса и боялся убить, а я бежал на него, наведя штык на уровне его живота. Я уже приготовился его наколоть, как он крикнул что-то, и голос у него был настолько детский, что на миг в моей голове всплыла моя дочь, и через секунду на большой скорости я его проткнул насквозь и пробежал с ним на штыке метра три. Я потерял равновесие и упал, а он так и улетел вперед еще на метр и рухнул на землю. До сих пор держу в голове его взгляд, когда он лежал и плакал, смотря на меня. Я убил его, а в его глазах не было никакой злости, ненависти. Были только слезы и осознание, что пришел его конец. Все это произошло за каких-то несколько секунд, но его взгляд до сих пор передо мной. Именно поэтому я и не убил вас двоих. Когда ты перевязывал своего друга, я почему-то видел перед собой взгляд того парня, и он будто просил не убивать. Вы еще дети, у вас вся жизнь впереди, поэтому желаю, чтобы ты живой отсюда выбрался. Я долго думал о его матери, представлял ее страдания. Когда все затихало, и я засыпал, то в голове всплывали картинки, как его мать рыдает, получив сообщение о смерти сына. Ведь у всех есть своя жизнь, своя судьба. Вроде мы враги друг для друга, но если завтра вернемся оба домой, то жуткое состояние будет преследовать как тебя, так и меня. Устал я от этой войны. Хочется закрыть глаза и просто исчезнуть, забыться и…
Вернер не заметил, как Франсуа, закрыв глаза, уснул — без какой-либо боязни, что в метре от него враг. После произошедшего юноше самому спать точно не хотелось, и ему стало страшно, когда француз заснул, а он остался один, в этой мертвой воронке, среди мертвецов. Маленький немец, в чужой стране, в грязной яме. Ему грезилось, что сейчас один из мертвецов откроет глаза и мерзким голосом позовёт его «Вернер, иди к нам, тебе тут понравится». Страх постепенно начинал овладевать им, словно он с клаустрофобией находился в тесной комнате. Страх проникал под его мундир, заставлял потеть, вызывая озноб от слабого ветра. Он решил отвлечь себя и разыскать припасы с едой. Вернер потянулся к телу лежащего наверху немца — может, у него есть что-нибудь съедобное, — но нашел только противогаз, который был и у него самого, да во внутреннем кармане обнаружил дневник, чуть испачканный кровью, но записи в нем вполне были читабельны. Он открыл его и прочитал написанное. Вернер прибыл на Сомму только пятнадцатого июля. Две недели здесь уже шла кровопролитная битва, а он о ней ничего не знал, и о ее начале он в данный момент читал в дневнике:
20 июня 1916 года.
Командиры говорят, что ничего страшного не будет. Наши позиции настолько сильны, что англичанам не прорвать нас. Мы подготавливали их два года, на семь километров в глубину, поэтому никто нас не обыграет, ведь не зря мы их тут так долго копали. Битва ожидается недолгая. Мы с Францем смотрим в сторону английских позиций и кричим им всякие гадости, а в ответ получаем то же самое, только ничего не понимаем, да и кто поймет этих англичан! Французы расположились чуть левее от наших позиций, и мы постоянно слышим какие-то французские песни, а когда они заканчивают, мы в шутку кричим им, чтобы они спели что-нибудь на немецком, но безуспешно. Вскоре мы услышали Марсельезу, которая разнеслась по воздуху, словно пыль, будто песню пела сама природа. Черт возьми, пусть это вражеский гимн, но он нам чертовски нравится.
30 июня, пятница.
Глаза слипаются, тяжело писать в темноте под обстрелом, все гремит и трясется, как во время землетрясения. Нам нечего есть, у нас нет воды. Я уже даже не могу выделять слюну, во рту пересохло. Наши позиции засыпаны, коммуникации перерезаны, снабжения нет. Господи, помоги мне вернуться домой из всего этого! У меня начинает внутри все болеть от мысли, что я могу не вернуться домой и не увижу родных. Я не могу описать, что я чувствую. Меня будто что-то распирает.
На время обстрел прекратился, и мы выползли на улицу. Ночь такая прекрасная. Здесь впервые царило спокойствие, и тишина такая, что мы на время даже забыли о том, что на войне. Я не злюсь на такую судьбу, это мой долг, но по-человечески страшно. Командиры не советуют нам думать о личном, это не дает сосредоточиться. Англичане могут убить нас, могут ранить меня, но я не позволю собой помыкать, и этот обстрел не сломит нас.
2 июля.
Вчера англичане начали крупное наступление на протяжении сорока километров по всему фронту. Пока я пишу эти строки, рядом со мной сидит солдат с перевязанными глазами и несет какую-то чушь. Так и хочется треснуть ему, чтобы заткнулся. Только что все закончилось, и у меня есть немного времени, чтобы написать. Сержант Зейдель из пятой роты, которого я хорошо знал, был убит. Франц был ранен миной и умер у меня на руках, прося не забывать его семью. Он хотел, чтобы я женился на его сестре, наверное, бредил. Он смотрел на меня и плакал, из глаз текли слезы. Последнее слово, которое он успел вымолвить, было — «мама». По-настоящему начинаешь понимать человека, когда видишь его смерть, когда он сам понимает, что все кончено, что не будет следующего утра, следующей ночи. Англичанам удалось прорвать Швабский редут, и они обошли нас справа. К 16.00 1 июля поступило сообщение, что англичане в наших траншеях. Подручными средствами мы забаррикадировались на нашем участке между позициями и продолжали вести бой. Мы были отрезаны от внешнего мира. Из ста двадцати человек девяносто были ранены или убиты. Контратака из Типваля была нашим спасением. К вечеру мы поняли, что удержали свои позиции. Одно из центральных укреплений на плато — Швабский редут — перешло опять в руки немцев. С его укреплением наш фланг теперь защищен.
Это была просто бойня, но нам удалось удержать наш участок. Я был ранен в руку осколком от мины и только к вечеру смог получить медицинскую помощь. Я никогда до этого не видел такое, столько крови, столько криков. В родильном отделении и то тише, чем здесь. Рука так болит. Завтра англичане разнесут нас. Я всю ночь плакал. Я не плакал уже десять лет, но сегодня ночью я плакал, и меня сильно тошнило, хотя я ничего не ел уже несколько дней. Зачем мы воюем? Что нам это приносит? Боль? Я жалею врагов, хотя не должен. Там на поле лежит столько молодых парней, которые шли убивать нас, а теперь они лежат бездыханно, а я живу. Для меня так больно осознавать, что там лежит кто-то, кого убил я. Нас здесь так много, завтра будет меньше, послезавтра еще меньше. А может, завтра я буду лежать так же в поле. Господи, прости меня за эти убийства. Я убиваю только потому, что это мой долг как солдата.
15 июля.
Страха нет, есть только ненависть, злоба и опять ненависть. Сегодня нас перебросили на южный участок против французов. Я перестал быть добрым, я стал агрессивным, моя кожа огрубела и стала черствой душа. Мои нервы — как стальные канаты. Я уже не тот зеленый новобранец, каким был месяц назад. Вроде еще только вчера я был студентом, а уже сегодня я в пекле войны, и мне на все наплевать. Вчера весь день в нашу сторону дул ветер, неся на нас смрад от трупов, разлагавшихся в поле. Англичане решили этим воспользоваться и предприняли газовую атаку, угостив нас фосгеном. В соседней роте служил паренек из моего университета. Он не успел надеть противогаз и умер в госпитале, страшно мучаясь. Те, кто были с ним, рассказывали, как он хватал ртом воздух и кричал, жутко страдал и умер от отека легких. Медики сказали нам, что если мы вдруг отправимся, то желательно избегать лишнего движения для меньшей затраты воздуха. Последствия газовой атаки — это самое страшное зрелище. Даже врачи не могут помочь этим беднягам.
17 июля.
Я пишу эти строки, возможно, в последний раз, потому что через несколько часов мы пойдем в атаку. Нет смысла долго описывать свои чувства, да и вряд ли кто-то прочтет эти строки. Нет, я не боюсь за себя. Мне уже нечего терять. Вчера мне поручили сортировать почту, и я позволил себе прочесть мысли людей. Они все прощаются. Кто-то с домом. Кто-то с семьями: вспоминают жен и детей. Один мой знакомый отослал письмо по случайному адресу, не своим родным. Он попрощался с этими людьми, и сегодня утром он погиб. Я не умею писать письма, писатель из меня никудышный, но мне так много надо рассказать. Все друзья погибли: Франц, рыжий Хеннес, красавчик Отто. Мне некому выговориться, и единственными моими собеседниками являются карандаш и этот блокнот. Я хочу жить и не хочу думать об этом, но все эти мысли не выходят из моей головы. Даже эти строки пишу уже через силу — ослабеваю. Мне очень страшно, доживу ли я до завтра?
Этими строками дневник прерывался, а сердце автора давно остановилось. Вернер перевел взгляд на солдата, чьей рукой были написаны эти строки. Глаза убитого были стеклянными и смотрели прямо перед собой, он лежал на земле над воронкой, головой на самом ее краю. Правая рука свисала по скату воронки вниз, грязно-кровавый бинт на правом предплечье растрепался, и под ним была видна рваная рана, будто кто-то выкусил кусок руки. Некогда раненая рука застыла навсегда. Он боялся смерти, но он уже никогда не узнает, что такое жизнь, никогда.