— Рота и батальон — это две разные вещи, майор. Вам, как офицеру, это должно быть понятно, — перебил лейтенант Вельтман.

Тыловые офицеры вроде Вельтмана, ни разу не нюхавшие пороха, всегда любят указывать своим боевым товарищам на их обязанности. Заметив незначительную ошибку, они сразу же начинают раздувать из нее чуть ли не поражение во всей войне, тем самым говоря: «Это я усмотрел такой провал, это моя заслуга». Желание показать свою значимость, а кроме демагогий с сигарой в зубах ничего больше не умеют. Лейтенант Вельтман был племянником генерала фон Ландсберга и был прислан по его поручению в генеральный штаб 9-го армейского корпуса.

Внешне Райнер выглядел абсолютно спокойным, но душа его пылала — он был полон агрессии из-за Вельтмана. Его злость выдало только покраснение на щеках, которое Вельтман не заметил. Райнеру жутко хотелось пригласить его в окопы, где бы тот посмотрел в глаза солдатам из бедных семей, где кусок хлеба дороже многих ценностей, где родной человек важнее денег и влияния. Где один солдат спасет жизнь другому, и ему будет все равно, из какой тот семьи, какого цвета кожи и вероисповедания.

— Спасибо, капитан, когда я захочу выслушать мнение выпускника военной академии, я к Вам обращусь, — ответил Райнер, посмотрев с презрением на Вельтмана.

— Не забывайтесь, майор, капитан Вельтман является официальным представителем генерала фон Ландсберга, и ваше поведение является оскорбительным, извинитесь немедленно, — повернувшись, сказал Плессен.

— Если капитан здесь по поручению генерала Ландсберга, сэр, то Вы должны были его проинструктировать, что он разговаривает с боевым офицером старше его по званию и находится в зоне боевых действий. Я тоже не потерплю к себе такого отношения. В таком случае я сам имею право написать жалобу на имя генерала фон Белова, так как лейтенант находится в его армии и под его командованием, а не в доме своего дяди. Капитан Вельтман не заставил себя ждать с ответом:

— Майор, ваши жалобы будут бесполезны, так как Вы отказываетесь выполнять приказы офицеров старше вас по званию. В Вашем батальоне зафиксировано тридцать пять самострелов, что недопустимо для германской армии, и все это в течение трех суток. Также дисциплина в вашем батальоне является худшей во всей второй армии. Для генерала фон Белова это будет очень интересно. Если Вы хотите сломать себе офицерскую карьеру, то, пожалуйста, пишите куда хотите.

— Господа, мы все издерганы, я предлагаю сделать перерыв. Майор Райнер, Вы можете быть свободны, отправляйтесь в расположение батальона и ждите приказа о наступлении. Данный приказ не обсуждается, — сказал Плессен, расставив все на свои места.

— Есть, генерал, — ответил Райнер, вытянувшись во весь рост по стойке «смирно» и багровея от ярости.

Германский штаб 9-го корпуса располагался в бывшей усадьбе французского графа и представлял собой величественное здание, с колоннами при входе. Майор медленно спустился по лестнице, ведущей из дверей штаба ко двору, сел на заднее сиденье машины, и водитель отправился в расположение батальона.

Райнер отличался сильной любовью к своим солдатам, и почти каждого он знал в лицо, как Александр Македонский. Он старался быть к ним ближе, и если его солдаты голодали, то и он голодал вместе с ними. Если его солдаты мокли под дождем, то место в бункере он скорей уступил бы какому-нибудь молодому рядовому, а сам бы был по колено в грязи, успокаивая и подбадривая своих солдат, чтобы они видели, что они не одиноки и командир рядом. Однако в батальоне Райнера на обе ноги хромали дисциплина и обеспечение: временами бывали проблемы с поставками. Но именно майор Райнер был знаменит своим воодушевлением для солдат. Эти дружеские отношения, которые он заводил с подчиненными, стараясь закрывать глаза на многие вещи, вызывали к нему симпатию, и что бы они плохого ни делали в тылу или в окопах, как бы ни разлагали дисциплину, но в атаке они всегда будут с ним, всегда рядом, до последнего человека. Это обратная сторона медали, и отрицательная характеристика полка в штабе компенсируется атакой, которая всегда достигает своей цели.

Позиции батальона располагались в первой линии окопов, где утром была совершена контратака французской армии, с которой и началось наше повествование. Машина доехала до позиций сорок второй дивизии, откуда майор окопами направился в расположение своего батальона. Окопная жизнь шла своим чередом. Артиллерийский обстрел, закончившийся, видимо, несколько минут назад оставил после себя драматичные следы. Возбужденные солдаты толпились в окопе и мешали Райнеру пройти. Все заглядывали в разбитый блиндаж, в который при обстреле попал снаряд. Стены блиндажа были забрызганы кровью, а среди обломков в центре лежали окровавленные останки офицера. В другом конце лежало судорожно вытянутое тело второго. В дальнем окопе взорвавшийся снаряд разбил бруствер, из которого вывалился труп двухнедельной давности.

Майор наконец-то вошел в свой блиндаж. Дощатые стены убежища были увешаны оружием, агитационными плакатами, личными фотографиями офицеров. На наскоро сделанных полочках лежали солдатские вещи: фляжки, каски, карты для игры в скат. В центре стояли деревянный стол и вручную сколоченные скамейки по обе его стороны. В дальнем углу стояла печка, возле которой сидел капитан, заместитель Райнера и, насадив на штык кусочек хлеба, держал его над пламенем. По всему блиндажу витал приятный запах поджаренного хлеба. Не успел майор войти, как сразу сорвался на эмоции, бросив на стол свой планшет:

— Будут мне еще сопляки всякие указывать.

— Ты о чем, Альберт? — спросил его капитан. Он отвлекся от печки и хлеба и, сев за стол, продолжил писать извещения о смерти солдат, для их отправки в полк.

— Да в штабе один капитан начал меня учить. По возрасту не старше, чем наши ребята. Его дядя ведь генерал Фон Ландсберг из генерального штаба. Его сюда прислали, в наш корпус, зачем — не знаю. А генерал Плессен его еще покрывает, говоря, что он официальный представитель генерального штаба западного фронта.