– Ян, ты здесь? – крикнул Симонис. Нет ответа.

– Он, наверное, уже ушел, – сказал я.

Из первой комнаты можно было пойти направо или налево. Мы выбрали правую сторону и попали в кухню. Как обычно в Вене, здесь была красивая печь и большой выбор кухонных принадлежностей, какие в Риме можно обнаружить только в самых богатых, изысканно обставленных домах. В эрцгерцогстве выше и ниже Энса посуда всегда была самого лучшего качества, а у вилок – три, а иногда даже четыре зубчика.

Семья Цвитковиц взяла с собой кое-что из кухонной мебели, но не ее содержимое: медные столовые приборы, металлические чайники, жестяные сковороды, миски из цинка, стаканы самой разной величины и вида лежали стопками на полу или были свалены в кучу. Рядом со стопкой тарелок, ожидавшей в уголке, когда ее унесут, я заметил несколько красных капель. Я обратил на них внимание Симониса.

– Кровь, – глухим голосом произнес он.

Большое количество тряпок, салфеток, скатертей из тонкой ткани, украшенных красивым кружевом, – это совершенно нормальное явление венских буфетов. Потому что в кухнях этого города масло льется рекой.

На одном из столов я заметил красивую скатерть с подходящими салфетками, все были аккуратно сложены одна поверх другой. Кое-что бросилось мне в глаза, когда я пересчитал салфетки: их было три, а не шесть или двенадцать, как обычно.

В Вене кухарки пользуются особыми вертелами. Три или четыре с насаженным на них мясом они закладывают в печь, один поверх другого, чтобы сок с верхних кусков мяса капал на нижние. Однако поскольку никому не хочется тратить часы на то, чтобы сидеть у очага, переворачивая вертела, венцы изобрели гениальный автоматический механизм вращения, который, подобно часам, управляется весами, шариками и цепочками и приводится в действие горячим паром из печи. Благодаря этому механизму мясо на вертеле поворачивается равномерно и попадает на стол хозяев дома хорошо прожаренным.

На полу кухни я увидел стекатель с шестью вертелами. Как всегда, они были сделаны великолепно: длинное, очень остро заточенное острие с зубчиками, которые задерживаются в мясе и препятствуют тому, чтобы его можно было легко снять, было съемным. Но здесь лежало только четыре вертела. Двух не хватало.

– Опалинский, где ты, черт побери? – снова крикнул Симонис, впрочем, без особой уверенности.

Из кухни мы попали в другую комнату, так называемую гостиную, которая широко распространена в Австрии и напоминает нашу столовую. Здесь проводят большую часть времени, поскольку в комнате есть закрытая печь особого типа, ее можно встретить только в северных странах. Она дает приятное, равномерное тепло и служит для защиты от зимней стужи лучше всякого камина. В гостиной венцы любят держать множество певчих птиц и разные украшения (шелковые вышитые ширмы, облицовка стен, фарфор, картины, стулья, зеркала, настенные часы и тарелки), которые обычно мешают гостям. Очень трудно пройти по комнате, не наткнувшись на один из этих предметов обстановки, после чего он немедленно падает и разбивается на тысячу осколков – все это издержки роскоши, которую так не ценит отец Абрахам а Санта-Клара.

– Вот еще пятна крови, – сказал я, с притворным спокойствием глядя на пол.

– Да, и их много, – расстроенно заметил Симонис, словно мы говорили о трещине в потолке или о цветочной вазе. Несколько пятен были размазаны, словно кто-то по ним катался.

Когда мы вернулись к выходу из квартиры, то обнаружили, что здесь тоже есть пятна крови. Мы не заметили их, когда входили, потому что они были прямо на пороге со стороны левой створки двери, а мы пошли направо. Поэтому теперь мы приняли решение идти налево.

В зависимости от размеров семьи в Вене в каждой квартире была по меньшей мере одна спальня. На кроватях можно было утонуть в удобных, набитых перьями матрасах (которые, ах, настолько мягче римских!), удобство, которое порицает отец Абрахам а Санта-Клара, поскольку рано или поздно оно приводит к ослаблению духа и тела.

Итак, мы вошли в спальню. Мебель здесь была уже давно вошедшего в моду стиля ормушль: украшенная изобилием бесформенных несимметричных орнаментов, но очень привлекательная. Спинки и сиденья стульев были, как обычно, обиты кожей, прикрепленной к дереву гвоздями. Слева у стены стоял красивый складной стол, справа – трехдверный шкаф с нишей, в которой стояла статуэтка. Рядом находился небольшой шкафчик, вырезанный в виде табернакля, [104] увенчанный двумя фигурками, а в центре были часы. На стенах висели маленькие часы с маятником и зеркало.

И наконец, посреди комнаты стояла огромная двойная кровать. В воздухе чувствовался странный железный запах. Перед кроватью, повернутое к нам спиной, стояло кресло, в котором кто-то сидел. Он повернулся.

– Ты! – воскликнул Симонис.

И тут я заметил, что грек достает что-то из небольшого мешка, который он таскал с собой на протяжении нескольких дней: пистолет. Он направил его на того, кто встретил нас здесь, – на Пеничека.

– Что это вам в голову пришло? Не стреляйте! Я… я ранен! – воскликнул младшекурсник при виде оружия.

Он с трудом поднялся, ноги его дрожали. Правой рукой он сжимал другую руку, между пальцами текла кровь. С левого виска тоже бежала тонкая красная струйка крови. Мы с Симонисом замерли неподвижно, в трех шагах от него.

– Это был Опалинский, – продолжал он, – он сказал мне, что мы должны встретиться здесь.

– Нам тоже, – сказал я, – он прислал записку.

– Когда я пришел, он спросил меня, не знаю ли я, где вы. Он ждал вас и очень нервничал. А время все шло и шло, и он подумал, что вы уже не придете. Я сказал ему, что вы, наверное, заняты, потому что вы ведь собирались сегодня в Нойгебау.