И следующая, еще большая насмешка, чем остальные:

Слишком поздно. Мы с Симонисом сорвались с места, пытаясь догнать Пеничека. И успели как раз вовремя для того, чтобы заметить, как он быстрыми шагами (куда подевалась его хромота?) дошел до черной кареты, которая следовала за нами к госпиталю. Он удостоил нас последнего, равнодушного взгляда, закрыл дверцу и что-то выбросил из окна. А потом исчез под цокот подков. Мы остановились только тогда, когда добежали до того места, где стояла черная карета. На земле мы увидели то, что только что выбросил Пеничек: маленькие очки, которые до сих пор служили ему для того, чтобы играть роль скромного неуклюжего младшекурсника. Было ясно, что мы больше никогда его не увидим.

Несколько минут спустя мы снова были в той спальне, где нашли Пеничека. В ее задней стене находилась дверь, которая вела в единственную комнату, которую мы не видели, вероятно кабинет. Запах железа, который мы почувствовали во время нашего первого посещения, стал более плотным. Симонис подошел к двери. Она была закрыта, ключа не было. После нескольких ударов плечом обе створки двери открылись одновременно, словно занавес театра. Они отскочили от стен и закрылись за нашими спинами. Теперь нас стало трое.

Он был похож на нечто среднее между человеком и жуком. Два длинных черных щупальца торчали у него из лица, голова и туловище были залиты кровью. Кровь текла с его тела на пол.

Кто-то, ловкий, словно метатель ножей, вонзил ему оба вертела из кухни прямо в глаза, настолько внезапно, что он не мог защититься. А потом его вспороли. Три вышитые салфетки с кухонного стола были глубоко затолканы ему в горло и веревка дважды обмотана вокруг шеи, чтобы он наверняка уже не смог позвать на помощь. Кто знает, истек ли он кровью (десять-двадцать ножевых ранений – это будет слишком для любого) или задохнулся.

Мы оба вынуждены были сдаться.

– На этот раз у нас действительно неприятности, – начал я, когда снова смог разговаривать. – Нас видели в доме. Нас будут искать.

– Это еще не известно. Нам поможет неверный мотив для убийства, – холодно сказал Симонис.

– Что это значит?

– Все это будет выглядеть как месть господина Цвитковиц или как ссора между студентами.

– Из-за ссоры никто не вонзает в глазницы ближнего своего два вертела.

– Из-за выселения все может быть.

– Только не в Вене, – ответил я.

– Здесь живут люди из полу-Азии, которые могут сделать это и за меньшее.

– А фамилия Цвитковиц звучит так, словно они родом из тех стран.

– Вот именно.

Мы вышли. На первом этаже старушки не обнаружилось. На улице у меня еще дрожали ноги, но ледяной воздух приятно охлаждал лицо. Все окрестные дома были четко видны, и в то же время они казались необычайно далекими. Не говоря ни слова, мы пошли к монастырю. Я ждал, что Симонис скажет что-то, что он объяснит мне все или, по меньшей мере, попытается. Но он молчал. Кем бы он ни был на самом деле, ужас от убийства Опалинского охватил и его. Я чувствовал себя выброшенным в другую вселенную. Все изменилось с этой проклятой войной за испанское наследство, все.

Время людей закончилось, началась длительная агония мира: последние дни человечества.

– Он состоял на службе у сильных. Это люди, которые работают скрытно и могут все обратить в его противоположность: они меняют луну на солнце. Поэтому и имена студентов не появлялись среди некрологов в газетах.

Когда я ни живой ни мертвый ввалился в комнату Атто и рассказал ему о происшедшем, тот под каким-то предлогом отослал Доменико на улицу. Аббат был одет в новые одежды и, очевидно, готов к действиям. Пока он комментировал бегство Пеничека, я слушал его с отсутствующим взглядом. Мы были одни и могли поговорить о моем подмастерье.

– Не случайно Симонис, – сказал он, – посоветовал тебе ничего не говорить о дервише и его заинтересованности в отрубленных головах. Он не хотел слишком рано пугать их, они ему были еще нужны. Потому что в этом пункте Пеничек действительно не солгал: Симонис тоже шпион. Какой там идиот! Я же тебе говорил. Он притворялся. Так бывает, когда живешь жизнью, которая не твоя, а принадлежит твоему господину.

– Боже мой, – пролепетал я, – неужели я никогда никому не смогу доверять? Кто такой Симонис Риманопоулос, или, точнее, Симон Риманович?

– А кем он должен быть? – резко спросил аббат. – Может быть, он сам этого не знает. Спроси себя, кем он был для тебя до этого! То же самое касается и меня: важно только, кто я для тебя, все остальное – пустое. Только Господь Бог знает все обо всех нас.

Когда речь заходила о шпионах, аббат Мелани никогда не упускал возможности плеснуть воду на свою мельницу. Как хорошо для него сложилось, что я никогда не задумывался над тем, кто он на самом деле!

– Я поговорю с ним. Он должен объяснить мне все, – объявил я, не будучи особо уверенным в своих словах.