– Есть хотел…

– А другие не хотят?! – с силой выдохнул я.

Казанцев как-то отстраненно заметил:

– На всех этого куска не хватило бы. А так – хоть один наелся…

Я задохнулся от негодования и долго ловил воздух широко раскрытым ртом. Потом удивленно прошептал:

– Как ты мог?! Вчера перед сном ты ТАК играл…

Витек вяло пожал плечами:

– При чем тут музыка?

Я сдвинул брови, но объяснить ему ничего не смог. Не хватало слов. Просто мне всегда казалось, что настоящий талант и предательство – несовместимы.

Или я ошибался?

Я горько усмехнулся: получается, человек, словно хамелеон, меняет цвета. Стоило Витьку отложить гитару, как музыкант в нем исчез. Ночью – гений, понимавший всех, он теперь понимает и слышит лишь себя?

Я нащупал в кармане оставшийся кусок хлеба и судорожно вздохнул. Витек заметил мое движение. Неожиданно оживился и вкрадчиво, с деланым добродушием предложил:

– Съешь! Там все равно мало осталось, только дразнить ребят.

Его глаза в утренних сумерках странно поблескивали, бледное лицо застыло в напряженном ожидании, и меня передернуло от внезапной брезгливости.

Я вдруг перестал удивляться. Холодно посмотрел на Витька и с интересом спросил:

– Слушай, а как ты собирался объяснить остальным пропажу еды?

Казанцев понял мой вопрос по-своему. Решил, что меня останавливает только страх перед друзьями. Нервно облизнул губы и успокаивающе сказал:

– При чем тут мы? Вся еда была у Вована в кармане!

Я смотрел на него непонимающими глазами. Витек с досадой бросил:

– Ешь спокойно. За все этот кретин ответит. – И со злостью выдохнул: – Нечего было роль вожака на себя брать! Тоже мне, командир! Все под себя заграбастал. Вот пусть утром и кается перед нами – где хлеб и сало потерял и когда!

Я не верил собственным ушам. Витек сузил глаза и осторожно предположил:

– А то, может, и съел? Сам. Как он докажет обратное?

Я позеленел. Внезапно меня замутило, я с трудом подавил рвотный позыв. Во рту остался неприятный привкус желчи, горькой, как эта жизнь.

Я отыскал взглядом валявшуюся в стороне гитару: Витек притащил ее с собой, не мог расстаться с ней и на пять минут.

Едва двигая застывшими от внезапного шока губами, я продребезжал:

– Чтобы никогда… Никогда!

Глаза застилала багровая пелена. Мне и в голову не пришло стукнуть самого Витька – какой смысл? Но вот его гитара…

Я ненавидел ее!

За вчерашний обман.

Неожиданно для себя я прыгнул на несчастный, совершенно невинный инструмент, и принялся безжалостно топтать его.

Под тяжелыми кроссовками крошилось тонкое дерево. Жалобно гудели, обрываясь, струны. А я сладостно хекал, растирая в пыль обломки, и несвязно выкрикивал:

– Чтоб никогда больше не играл нам! Понял, нет?! Никогда! Никогда! Никогда! Хватит врать!!!

Потрясенный Витек смотрел на свою драгоценную гитару, вернее, на ее жалкие остатки, и плечи его опускались все ниже и ниже.

Казанцев когда-то говорил нам, что этот инструмент еще в прошлом веке привез из Испании его дедушка со стороны матери. И лучшей гитары, он, Витек, в руках не держал, хотя перепробовал многие.

А теперь ее больше не было.

Совсем.

Навсегда.

По его щекам покатились слезы. Частые, крупные. Казанцев оттолкнул меня в сторону. Упал перед грудой матово поблескивавших дощечек на колени и неверяще прошептал:

– И ЭТО – из-за жалкого кусочка сала?!

Я тяжело вздохнул. Боль и разочарование куда-то ушли, осталась лишь пустота.

Казанцев беззвучно плакал над своей гитарой, и мне не было его жалко. Гитару – да, его – ни капли.

– Из-за сала… – дрожащими губами повторил он.

Я равнодушно отозвался:

– Дурак! Так ничего и не понял.

И поплелся будить остальных. Как-то нужно было объясниться с ребятами…

К моему искреннему изумлению, ребята не рассвирепели. Может, из-за убитого горем Витька.

Он по-прежнему рыдал над своей разбитой гитарой и вяло перебирал дощечки. Все пытался их сложить, издали это походило на сложную мозаику.

Даже Лилька, жадно поглядывавшая на уцелевший кусок хлеба, на Казанцева с упреками не набросилась. Зато на меня она посматривала почти со страхом. И старалась держаться подальше.

Орлов же похлопал меня по плечу и ухмыльнулся:

– Ну ты и зверь, Сашок! Честно, не ожидал.