Узник все еще не уверен, он молчалив и строг, но вдруг смягчается и одной лишь интонацией, не говоря ничего существенного, дает понять, что жертва ее и не жертва вовсе. Он не хотел, чтобы Пограничье выбирало его, но раз изменить ничего нельзя он пойдет в него. Она поможет ему освоиться, он смирится с тем, что не увидит больше этого мира, зато откроются другие возможности. Так как там, ему нигде не было интересно. В сущности, все скучно, кроме ее речей и глаз, кроме видений Пограничья и его мыслей, остальное суета… но она должна открыть клетку.

Она медлит, боится, потому что он как птица, слишком вольный. Вот-вот улетит, убежит, растворится… А что останется ей? Очередные черепки разбитых надежд и крепнущие опасения. Ей проще будет сравнять с землей этот город и все окружающее на мили вокруг, чем потерять его.

Он пытается ее успокоить. Она не верит, но открывает замок. Узник аккуратно спускается, разминая затекшие ноги и руки, и тут же вцепляется в нее мертвой хваткой, и она точно так же цепляется за него. Обоим больно, больно и сладко, до крика, до ужаса, который заставляет их седеть, до восторга, который возносит и заставляет парить. Они жадны и ненасытны, и эта жажда, и этот голод продлятся еще очень долго. Они вспыхнули и прогорят, но не будут тлеть.

А теперь пора все заканчивать, близится рассвет. Время ночью идет медленно, но рассвет всегда внезапен. Чтобы не навредить Пограничью и его жителям, сейчас или никогда: пока он готов - кто знает, может, он передумает к завтрашнему вечеру.

Как его увести? Никто не знает…

Бывший узник встает посреди темницы и разводит руки, воздевая их в немой просьбе. Она все еще вцепилась в его левую руку, но это даже помогает.

–  П-пограничье, так? Так ведь тебя зовут?! Я согласен, хорошо. Идем домой, идем. Нам нечего делить с тобой, оставь в покое это пространство, пойдем туда откуда пришли.

Он говорит неуверенно, заискивая, боится. Но все вокруг клокочет и трепещет, все радостно дергается и чуть ли не скачет и не пляшет от радости. Оно и само не прочь уйти отсюда: слишком много солнца, слишком много чужого.

Темница принимает очертания кабинета: столы, стулья… На одном из столов огромный заварочный чайник в виде клубники, на другом столе открытая бутыль коньяку и не нарезанный лимон, а на стене просто серая застывшая масса, вместо бывшего некогда там портрета.

–  Мне сюда?
– спрашивает бывший узник. Картина колышется, как шторы под легким ветерком.

Он шагает вперед, она шагает за ним следом, бледная от собственной решительности, окончательно безумная в своей странной любви.

Все вокруг закрутилось. Небольшое торнадо разрасталось, смело все бумаги, смяло шкафы, словно те были просто спичечными коробками. Гигантская мясорубка жестоко и неумолимо отделяла Пограничье от нашего мира. Мясорубка росла и скоро захватила город. Все кружилось, что-то попадало в нее, и было нещадно засосано, что-то перемалывалось, перестраивалось и оставалось здесь в неизменном своем виде.

–  Брижит!
– Я услышала крик Виктора и проснулась. По сути-то я не спала. Мясорубка добралась до нас. Ветер усиливался.

–  Держимся за деревья!
– командовал Виктор. Пока еще было можно, мы подползли к двум росшим рядом соснам, уцепились за них руками и ногами.

Когда ветер достиг своего максимума, мне показалось, что с меня целиком снимают кожу, каленым тупым ножом. Но по сравнению с тем, что я видела на примере Виктора, мои ощущения были детской забавой.

Виктор совершенно стерся, превратился в бесформенную темную массу, рябил, дергался, его то и дело норовило оторвать от дерева.

То, что некогда было Виктором, вдруг тонко запищало. С каждой минутой голос становился ниже и ниже. Наконец, я увидела своего Виктора, лицо его было искривлено судорогой, он кричал, но не от боли, он кричал, чтобы не потеряться. Он орал: "Нет!", чтобы его снова не затянуло туда.

–  Я здесь, Виктор! Я рядом!
– поддерживала его я. Стоило крикнуть, как тут же становилось легче.

Ветер стал стихать. Когда он окончательно затих, мы без сил отлепились от сосен. Нас хватило только на то, чтобы подползти и обнять друг друга, а после пропасть в небытие.

Через некоторое время нас разбудила серьезная Хельга.

–  А где доктор?
– забеспокоилась я.

–  С Бри и детьми все хорошо, а доктор… Сейчас сами увидите, - процедила она.

–  Он жив хотя бы?
– давил Виктор.

–  Жив, жив, куда денется, - дернула плечом Хельга и надавила на газ.

Доктор лежал на постели бледный, нос его заострился, под глазами залегли черные тени. Темные кудри прилипли ко лбу, мелкие капельки пота стекали по вискам на подушку и собирались в усах, промочив их насквозь. Губы его совсем ссохлись и потрескались. Руки безвольно лежали поверх одеяла. Ван Чех смотрел вокруг из-под прикрытых век потухшим взглядом.