С усмешкой, точно это была самая забавная шутка, какую ему доводилось слышать, Желино поднял руку и громко, на весь зал отчеканил.

— Клянусь!

— Вы не служите у обвиняемого, а также не состоите с ним ни в родственных, ни в дружеских отношениях?

Несколько секунд Желино соболезнующе смотрел на Ламбера.

— Чего нет, того нет.

— У вас много судимостей — и достаточно серьезных.

— Я всегда утверждал, что я невиновен, господин судья. Виноват, я хотел сказать: председательствующий.

— Четыре года назад вы оставили семью, и ваша жена, проживающая в Гавре, вынуждена была привлечь вас к судебной ответственности за уклонение от расходов на содержание двоих детей. Это так?

— Мы не были созданы друг для друга. Наш брак оказался ошибкой.

— Четыре раза вы были осуждены за мошенничество.

— Если уж вы упомянули об этом, господин судья, то я попросил бы вас быть честным до конца, иначе у этих господ, — Желино указал на присяжных, — может сложиться ложное впечатление. В тюрьме должны были бы сидеть не я, а мои покупатели — я всегда это говорил и продолжаю на том стоять. В чем моя вина?

В его словах была изрядная доля правды, и Ломон проявил честность, по выражению Желино. Он сообщил присяжным, в чем состояло мошенничество свидетеля. Желино подходил на улице, по преимуществу вечером, к прохожему, имеющему вид состоятельного человека, и показывал ему зажатое в кулаке украшение — чаще всего, женское кольцо с фальшивым бриллиантом. Делая вид, будто боится попасть в полицию, Желино давал понять, что кольцо краденое и что ему сейчас же позарез нужно несколько тысяч франков.

— Если до завтра я не достану денег, чтобы смыться за границу, — говорил он клиенту, — я сгорел. Дайте мне на билет до Брюсселя, и бриллиант ваш.

Трудно определить точное число его жертв: большинство предпочитало не заявлять в полицию.

Ломон закончил рассказ. Желино посмотрел на присяжных невинными глазами, и весь вид его говорил: «Теперь убедились?»

— Вы были любовником Мариетты Ламбер?

— Я не имею обыкновения хвастать своими победами, но раз уж вы сами завели об этом речь, отрицать не стану.

— И как долго?

— Примерно два года. Но когда я бывал в разъездах, нам случалось по неделям не видеться.

— Ламбер знал о ваших отношениях?

Желино опять повернулся к обвиняемому и нерешительно поднял голову.

— Я должен говорить правду?

— Вы присягнули в этом.

— В таком случае — знал.

— Выходит, он не хотел воспрепятствовать вашим встречам с нею?

— Господин председательствующий, тут хотеть мало — надо быть в силах это сделать.

И Желино, глядя в упор на г-жу Фальк, напряг бицепсы.

— Он угрожал вам?

— Было разок. Он заявил мне, чтобы я отшился от Мариетты, а не то он мне портрет попортит. Потом ему пришлось подумать, и он понял, что гораздо легче попортить портрет жене.

— Вы знали, что у Мариетты Ламбер были любовники и кроме вас?

— Я не претендовал на монополию.

Лица так оживились, что можно было подумать: здесь идет спектакль. Люди подавались вперед, стараясь не пропустить ни слова, начинали улыбаться, едва Желино открывал рот, а он, чувствуя такое внимание к нему, паясничал и даже порой подмигивал публике, как бы обещая: «Погодите, то ли еще будет!»

— Расскажите присяжным про день девятнадцатого марта.

— Что я должен рассказать?

— Все, что знаете.

— Все?

— Все, что имеет отношение к убийству.

— В таком случае мне нечего сообщить, потому что я ничего не знаю.

— Вы видели в тот день Мариетту Ламбер?

— Так же, как вас, и даже немножко ближе.

— В котором часу?

— Примерно в четверть седьмого.

— Где вы с ней увиделись?

— На улице Деглан, напротив парикмахерского салона. Полпятого она позвонила мне в «Приятный уголок», где я с друзьями играл в белот, и попросила встретиться с нею.

— У нее были какие-нибудь особые причины для встречи с вами?

Тут Желино посмотрел на присяжных, словно призывая их оценить наивность председательствующего.

— Для такого дела никаких особых причин не надо. Тем более Мариетте.

— Вы не заметили ничего особенного, пока ожидали ее у парикмахерского салона?

— Там ошивался один сопляк, но, увидев меня, тут же слинял.

— Вы его знали?

— Мариетта как-то мне говорила, что его зовут Жозеф Пап; я тогда сразу же вспомнил про римского папу. Еще она сказала, что он прямо сохнет по ней и она из жалости иногда пускает его к себе, если Ламбера нету дома. Я повторяю вам то, что рассказывала она, но вы вовсе не обязаны мне верить.