Шрифт:
— Повернитесь к господам присяжным и расскажите им…
Она тщетно соображала, с чего начать, и нетрудно было предвидеть, что вот-вот она расплачется от досады или смущения.
— Где вы встретились с обвиняемым?
— В первый раз?
— Да.
— На ярмарке, мы там гуляли с подружкой.
— Когда это было?
— Почти в такое же время, как сейчас, — в ноябре прошлого года. Ярмарки всегда бывают в ноябре.
— Вы стали его любовницей в тот же вечер?
Она покраснела, промолчала и лишь слегка кивнула головой.
— На следствии вы показали, что отправились с ним в гостиницу на Рыночную улицу и он настаивал, чтобы ваша подружка сопровождала вас.
— Она отказалась. Ухажер у нее строгий.
— Потом вы часто виделись с подсудимым?
— Время от времени он ждал меня у магазина.
— Что вы называете «время от времени»?
— Иногда раз в неделю, иногда два.
— Вы говорили, что он был влюблен в вас?
— Он об этом речь не заводил.
— Он водил вас в номера?
— Да.
— Всякий раз?
— Кроме одного вечера, когда подружка ушла в кино и я привела его к себе.
— Вы знали, что он женат?
— Он мне сказал. Да я и сама увидела по обручальному кольцу.
— Подсудимый рассказывал вам о своей жене?
— Иногда.
— Что же он говорил о ней?
— Что она потаскуха.
— Он никогда не говорил, что собирается ее бросить?
— Нет.
— Но сказал, что хочет жениться на вас?
— Не совсем так.
— А как он выразился?
— Однажды вечером мы лежали в постели и…
Она запнулась, смутившись под устремленными на нее взглядами, опустила конец фразы, о смысле которого все легко догадались и продолжала:
— Он сказал: «Вот была бы ты моей женушкой, я бы тебе враз ребенка состряпал». Я спросила его — почему. А он ответил: «Да такой, как ты, сам бог велел иметь детей». Вид у него был какой-то чудной. Потом он еще добавил: «Но когда-нибудь я тебе все равно его сделаю».
Она полуобернулась к Ламберу и посмотрела на него так, словно просила прощения.
— Это был единственный раз, когда он намекнул на женитьбу?
— Единственный.
— А о разводе он не заговаривал?
— Никогда.
— Ни о том, чтобы как-нибудь избавиться от жены?
— Ой, что вы!
— Создалось ли у вас впечатление, что обвиняемый женился бы на вас, будь он свободен?
— Я только думала, что если бы он был холостой, может, мне бы и повезло. Но такая удача мне не светит.
Ломон уже собирался отпустить свидетельницу, но на этот раз вмешался Армемье.
— Не угодно ли суду спросить свидетельницу, когда состоялся этот разговор?
— Вы поняли вопрос? Когда произошло то, о чем вы нам рассказали?
— В последний раз как я его видела. Я хочу сказать, в последний раз перед тем, как встретилась с ним у господина следователя.
— Значит, незадолго до смерти Мариетты Ламбер?
— Примерно дня за четыре, в начале недели, во вторник или среду — сейчас уже не припомню.
Прокурор знаком показал, что удовлетворен, и прежде чем направиться к выходу, Элен бросила последний взгляд на Ламбера; он тоже проводил ее глазами. Ломон заметил, что взгляд мужчины выражал полное безразличие, без намека на нежность или волнение и сразу же устремился к Люсьене Жирар. Кажется, Ламбер даже чуть заметно пожал плечами.
Такое отношение к Элен Ардуэн не понравилось Ломону и раздосадовало его. Но он не защищает Ламбера. Он никого не защищает, пожалуй, кроме самого себя. А это слишком сложно объяснять.
— Введите следующего свидетеля.
Им был Желино, и Ламбер, наклоняясь к конвойному, тихо поделился с ним своими соображениями, после чего облокотился о барьер и вызывающе выставил вперед подбородок.
7
Алиби Желино
Желино, видимо, подготовил свой выход и ответы так же, как готовился перед ярмаркой расхваливать свой товар — фальшивые драгоценности. В клетчатом костюме, держа шляпу жемчужно-серого цвета, он выбежал из свидетельской комнаты в зал, словно на эстраду кабаре, и даже приветствовал публику легким взмахом руки.
— Ваше имя Жюстен-Жак-Антуан Желино, место рождения Марсель, возраст тридцать пять лет, постоянного места жительства не имеете, занимаетесь торговлей вразнос на ярмарках?
— Совершенно верно, господин судья!
— Прошу в дальнейшем именовать меня «господин председательствующий».
— Как вам будет угодно. Мне-то это без разницы.
Он был чуть пониже, но плотнее Ламбера, борцовские бицепсы распирали рукава его пиджака в обтяжку.
— Вы клянетесь говорить правду, всю правду, только правду?