Не найдя что ответить, акушерка сухо отпарировала:

— Каждый поступает, как ему заблагорассудится. Не мое дело объяснять чужие поступки.

Ломон вскрыл конверт и пробежал глазами лежащий в нем листок. Две строчки карандашом, почерк, как у первоклассника, в углу жирное пятно:

«Спросите-ка у этой Берне, не теткой ли она приходится молодому Папу».

Армемье со своей скамьи наблюдал за Ломоном. Ламбер, наклонившись к адвокату, что-то ему оживленно втолковывал. Он, видимо, возмущался, и адвокат силился его успокоить.

— Вы подтверждаете свои показания, госпожа Берне, и помните, что даете их под присягой?

— Я не лгунья. Коли говорю, что он, значит, это он и был.

— У вас не было никаких отношений с Ламбером?

— Никаких. Я знала его только в лицо.

— А по фамилии?

— Как всех в своем квартале.

— Вы и с Мариеттой Ламбер никогда не разговаривали?

Г-жа Берне заколебалась, явно собираясь соврать, но в последнюю минуту спохватилась.

— Один раз. Она приходила ко мне.

— Зачем?

— Сами можете догадаться. Я ответила, что такими делами не занимаюсь.

Ламбер показал, что его жена сама делала себе аборты с тех пор, как студент-медик научил ее этому. Очевидно, после особенно болезненного ей пришла мысль обратиться к акушерке.

— Когда она приходила к вам?

— Года два назад. Помню только, что в декабре. Я ее даже в дом не впустила.

Ломон некоторое время молча смотрел на нее, вертя в руках письмо. Он все еще не решался воспользоваться анонимной информацией, понимая, что, если содержащееся в письме сообщение не подтвердится, его, Ломона, строго осудят за вопрос, который будет сейчас им задан.

Все в зале должно быть почувствовали, что молчание председательствующего — прелюдия к чему-то драматическому, и замерли, вытянув шеи.

— Не скажет ли свидетельница присяжным, состоит ли она в родственных отношениях с одним из свидетелей, который еще не давал показаний?

Удар попал в цель. Лицо г-жи Берне окаменело. Челюсти плотно сжались. Казалось, акушерка вот-вот даст себе волю и осыплет председательствующего бранью, но она нашла в себе силы сдержаться.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к делу и что от этого меняется.

— Прошу свидетельницу ответить на вопрос.

— Да, состою.

— Чья вы родственница?

— Жозефа Папа.

— Какова степень родства?

— Я его тетка. Мы с его матерью сестры.

— Вы с ней в хороших отношениях?

— Нам нечего делить.

— Вы встречались с сестрой в присутствии вашего племянника или без него перед тем, как пойти двадцать четвертого марта прошлого года в уголовную полицию и рассказать там все, что вы сегодня повторили?

Ламбер удивленно смотрел на судью, словно не веря своим ушам; Армемье нервно играл золотым автокарандашиком. Люсьена Жирар в зале ликовала, и Ломону почудилось, что она поблагодарила его взглядом. Г-жа Фальк, сразу став внимательнее, с острым интересом присматривалась к акушерке.

— Да, я с ней встречалась. Не припоминаю, только было это до или после.

— Газеты сообщили об обнаружении трупа в утреннем выпуске двадцать первого марта: двадцатого было воскресенье, и они не выходили. Конечно, вам незачем было ждать их появления, чтобы узнать, что случилось под вашими окнами. В воскресенье утром в течение двух часов на путях царила суматоха. Там присутствовали представители власти и толпилось немало народу. Вы рано встаете, госпожа Берне?

— В семь утра, — процедила она сквозь зубы.

— Наверно, сразу поднимаете шторы? А может быть, открываете балконную дверь для кошки?

Г-жа Берне побелела от ярости. На губах Деланна мелькнула слабая улыбка: неожиданная позиция председательствующего, видимо, привела его в восторг; Фриссар нахмурился и знаком дал понять жене — он не в курсе происходящего.

— Значит, вы видели полицейских, представителей прокуратуры, фотографов и вскоре собравшуюся там толпу. Согласно полицейскому донесению, ваши соседи переговаривались друг с другом из окон.

— Ну и что из этого?

— Вы узнали, что произошло, и связали это с тем, что видели накануне. Может быть, даже вспомнили зеленое пальто и красное платье Мариетты Ламбер, которое, наверно, примелькалось в квартале?

Г-жа Берне молчала и с вызовом смотрела на судью.

— И вам не пришло в голову двадцатого, а затем двадцать первого, двадцать второго, двадцать третьего марта, что ваши показания представляют существенный интерес для полиции и следователя?

— У меня на руках была роженица. Я ведь живу не на ренту, да и не люблю вмешиваться в то, что меня не касается.