— Ты, братуха, глазки не ставь. Я же не поведусь… И какая там ошибочка конкретная?

— А та, что ты назвал участок «нашим».

— А чей же это участок? — аспидом прошипел Дикий.

— Ты, братуха, на голос не бери. Я же не поведусь, — спародировал Дикого Алексей. — Участок этот я сам своим умом и за свои бабки взял… Подожди, Рудик, не кипятись! Знаю, что хочешь сказать. Про «буровое очко»! Не спорю, эти деньги мне помогли для толчка. Без них я вряд ли раскрутился бы. Но деньги, которые мне от Буры достались, я давно перекрыл. Свой долг отдал. Я и дальше буду отстегивать от прибыли. Это без базара! Я порядок знаю и на любой правокачке смогу ответить. Вот такой расклад…

— Вэлл, вэлл… — подражая американским гангстерам, пробубнил Дикий. Лицо его ожесточенно побагровело. — Значит, мавр сделал свое дело, мавр может крякнуть? Так, что ли? Нет, братуха, не катит твой расклад! Дело даже не в бабках. С бабками, может быть, ты и рассчитался. Заметь, — Дикий предупреждающе поднял палец: — я сказал, «может быть». А то, что я тебя всю дорогу огораживал? Это не в счет? За это чем рассчитываться будешь?.. Не вскипай теперь ты! И я тоже знаю, что хочешь сказать! Мол, за опеку ты бабками отвечал? А я тебе возражу: нет у тебя таких денег, чтобы мой авторитет купить. Не считался бы я боярином, сейчас и женушку твою заховали бы, да и тебя самого под грустную музыку Шопена пронесли бы… Что, не так?

Алексей сердито дернул плечом. Дикий преувеличивал, нагло усугублял: ни к освобождению Влады, ни к счастливому спасению его, Алексея, он никакого отношения не имел. Ведь само по себе удачно разрешилось. Но в словах Рудика была доля правды: раз эти фаусты вцепились, то довели бы начатое до «благополучного» конца. Не сегодня, так завтра. В этом Лекс не сомневался. И Рудик здесь, конечно, свою роль имеет. И предупреждение, которое он сделал Фаусту, тоже не пустой звук. Однако и оставаться зависимым от Дикого не намеревался. Это вначале, первые года два, он принимал без возражений роль ведомого. Но потом почувствовал и понял, что он самодостаточная фигура. Его, Бравина, операции были прибыльней и чище, чем те, которыми занимался Дикий. Он видел, как растерянно вглядывался Рудик в его схемы, как затаивал удивленное почтение, как с деланным снисхождением похваливал успехи Алексея в бизнесе: вроде благодушного учителя, похлопывающего по плечу способного ученика. А в глазах его в эти моменты искрил страх: боязнь, что «ученик» ускользнет из-под его опекающей руки. Словом, уже давно настроился Алексей избавиться от похлопывающей по плечу длани. Хотя и понимал, что совсем «разводиться» с Диким не следует. Но твердо был намерен Лекс расширить суверенное пространство.

— В общем так, Рудик: из связки я не ухожу. Мне твоя… ваша с ребятами поддержка нужна. Я знаю, что «крышевать»…

— Тормози, Лекс! Ты уже в Бессарабию заехал. По-моему, ты масти путаешь. «Крышевать»! Крышуют быки. А я боярин, Малей крещеный! Ты охраной обставился — вот они тебя от бакланья пусть крышуют… «Крышевать!» Кровельщикам полагается долька. Стало быть ты мне — ТЫ — МНЕ! — дольку отстегиваешь? Атас!.. Забудь, Леха, забудь, и никогда больше на эту стрему не съезжай. Не будет этого. Скорее верблюд через игольное ухо просквозит, чем Дикий под тобой ходить будет. Уяснил?

— Нет, Рудик, не уяснил. Не въехал, — усмехнулся пересохшими губами Алексей. — Я никогда не планировал, чтобы ты ходил подо мной. Но и я ни под кем ходить не буду! Уяснил? Хочешь, будем работать на равных: каждый будет иметь по участию. Внес лепту — бабками, контактами, идеями — разрешите получить! А нет…

— Ну-ка, ну-ка… — От волнения или гнева Рудик побледнел. — Что будет, если «нет»?

— … а нет — я верну деньги Буры и… останемся добрыми друзьями. Будем на Новый год открытки друг другу посылать.

«Да, день сплошных обломов», — с досадой подумал Рудик. Но эта досада не отразилась на лице: глаза оставались ехидно-злыми, губы — гневно изломанными. «Придется пойти на уступки. Вон как уперся! Видно, что не соскочит со своего. Придется уступить…»

Спор не перерос в скандал. Уже не штормили чувства, а успокоились до легкой ряби. И Алексей, и Рудик проявили мудрую пружинистость: оба отступали, не ослабляя сопротивления. А вечер закончили в ресторане: обмыли новый статус.

— Значит так, Лекс, ты для начала открывай свой консервный заводик…

— Кирпичный, Рудик. Завод по изготовлению кирпича.

— Во-во. А я пока конкретно поляну пробью на счет противоза… приво… при-ва-тизации скважин… Это сейчас центровой вопрос. Ведь все не так просто: отсосал нефть, толкнул… Государство такие простые схемы не позволяет. Это в Америке все просто. А здесь Россия, братуха. Здесь любая дорожка с косогорами. Наши спецом на ровной дороге бугры выставляют, чтобы не разгонялись коммерсанты. Въехал, братуха? Вот, говорят, у России две беды: дураки и дороги. Ну насчет дураков — это как природа выделит. А вот дороги — умышленно курочат. Они из хорошего шоссе спецом бездорожье устраивают. Чтобы, значит, только вездеходам проезд был. Въехал?

— Давно, Рудик. Но ты же знаешь, на хитрую задницу ключик с винтом… Любой закон, который государство сочиняет, можно объехать. Дырочки там есть. Спецом, Рудик, дырки оставляют. Нам только нужно хорошего адвоката подключить…

— Э, Леха! Мне эти адвокатские зехеры не нужны. Я конкретный человек: с нужными людьми перетру. Они лучше любого адвоката дорогу подскажут: где, что и как, короче… Ты же знаешь, Леха, у меня муха не пролетит. Это конкретно… Ты пока свои конкретные задачи решай — оборудование там, электричество и все такое. А главные задачи — мне оставь. Я решу! У меня, братан, муха не пролетит. Как говорят в простонародье, оставь кесарю кесарево, а слесарю слесарево… Xa-xa!.. Сейчас важно, что мы…. что я Фауста отодвинул. Я ему говорю: подвинься, мол. У меня, мол, муха не пролетит. Он говорит: я знаю, Дикий. У тебя, мол, и муха не пролетит… Че это ты угораешь? — Рудик возмущенно центрировал разбегающийся пьяный взгляд на смеющемся Алексее. — Че я такого смешного сказал?