Сделав пару глотков из принесенного бокала, Фауст промокнул губы:

— О чем это ты? Какую жену? Какую бомбу? Может, у этого Бравина еще какие проблемы: астма бронхиальная или язва желудка? Так и это впиши. Я добрый. Все приму.

— Хочешь сказать, что к хищению жены Бравина — никаким боком?!

— Именно так.

— И машину его не ты заряжал?! А если я скажу, что вопрос этот мы уже пробили до самого дна. А на дне его знаешь, кто оказался?… Даю голову на отсечение — не угадаешь! Там оказался — Хохол!

— Хохлов Жора, что ли?

— Во-во. Жорка Хохлов. Или его тоже не знаешь? — Рудик скорчил шутовскую гримасу, но впечатления не произвел.

— Хохол — вольный стрелок. И ты это знаешь не хуже меня. Кто его заказал, тому он служит. Ко мне не приписан — ни юридически, ни фактически. И вообще, с Хохлом меня связывает всего лишь дружба! А дружба и бизнес — понятия разных уровней.

— «Разные уровни»? Хм… Интересный у нас разговор. А ведь стрелочка эта могла лет десять тому состояться. Тогда начальником охраны был у тебя Серый. Сергей Овчинников? Помнишь?

— Помню, — безразлично ответил Павел, глянув на часы.

— И что случилось с ним — тоже помнишь? А ведь ты не впрягся за своего сотрудника. Заметь: сотрудника, а не друга. Он-то в твоем «уровне» крутился!

— Точно. Сотрудник он был. И я действительно не «впрягся», но не потому, что безразлично мне было. Сразу после похорон мои люди провели собственное расследование. И выяснили, что Сергея грохнули не за служебныедействия, а за его личный грех. И на его казнь Маля дал добро… Ты же лицензию взял, а, Рудик? За убийство какого-то Буры. Так ведь?.. А еще скажу: если бы убили Сергея, когда он на службе находился, — я не посчитался бы ни с понятиями, ни с Малей. Рассчитался бы. Но все случилось в его выходной, так сказать, — в часы его досуга. Да еще — по справедливости. Так что я посчитал себя свободным от всяких вендетт.

— Да, тебя ни с какого боку не схватишь! Не потому, что скользкий, — ты не скользкий, а ловкий… Правда, обидно, что ни одного доброго слова о Сером не сказал: все же вместе работали, пили-ели и унесли его под Шопена. А про покойного — или хорошо, или ничего… Злой ты, Фауст.

— Нет, не злой. Это у меня в такой форме доброта проявляется.

— В общем, Серого ты не жалеешь — умер Максим, ну и хер с ним! Хохла — с потрохами сдаешь. А кого же ты ценишь? Уважаешь кого?

— Врагов, — без улыбки, твердо ответил Павел. — Умных врагов.

— Интересная мысль, только не совсем понятная. А я не люблю, когда непонятно. Ты можешь эту тему поконкретнее расфасовать…

— Мы встретились, чтобы пофилософствовать?

— Нет, конечно, — растерялся Дикий. Попытался прикрыть замешательство бравадой. — Я просто хочу понять, кого ты любишь. Может быть, женщин?

— Нет, — Фауст, не мигая, смотрел на Рудика. — И женщин не люблю.

— Я слышал в простонародье, что мужчина, который перестал любить женщин, начинает любить, что попало: вино, карты, Родину… — Дикий рассмеялся, приглашая и Фауста к веселью. Но тот лишь обозначил улыбку и бросил взгляд на часы. Тогда и Рудик посерьезнел.

— Как я хочу в твою душу заглянуть, Фауст! Открой мне душу.

— Душа — не доха, чтобы ее настежь распахивать… Так, если у тебя больше нет вопросов, я пойду. Дела ждут.

— А как же раки? Для кого я такую охапку заказал?

— Ничего, ребята твои, которые в этом зале сидят, мигом эту проблему решат. Заодно удовлетворят свое естественноежелание — лапки отрывать. Хоть ракам клешни поломают… Будь здоров, Рудик.

— Буду… Обязательно буду, — проворчал Дикий, глядя вслед Фаусту налившимися кровью глазами. — И ты будешь, если не нарушишь слова, которое мне дал.

Последнее было сказано негромко: чтобы не услышал Фауст, но чтобы достигло ушей ребят. Хоть так, фальшиво, попытался Рудик сохранить лицо от встречи с Фаустом. Встречи, которую он проиграл всухую.

— Так, с Паустовским я рамсы конкретно развел. — Рудик самодовольно потер руки. — Можешь его вычеркнуть: больше не пересечетесь. Теперь давай решать, Лекс, что будем делать с нашим Лондайком.

Алексей с напряженной усмешкой посмотрел на Дикого:

— В этом предложении ты сделал две ошибки. Одна — грамматическая: не Лондайк, а Клондайк. А вторая — фактическая. Или, как ты говоришь, — «конкретная».

Теперь напряженно прищурился Рудик. Не понравился ему тон Лекса. Ох, не понравился! Впечатление, что не расставался он с Фаустом: тот же гонорок в голосе, те же шнифты — холодные, наглые, непослушные. Сговорились они, что ли?