— Палач, знай свое дело! — громко произнес судья Перкель.

Господин в синих одеждах кивнул и легко, как ребенка, поднял узника. Он подошел со своей ношей к треножнику и осторожно посадил Мартина на острие пирамиды.

Тело Мартина мгновенно сжалось. Его мышцы превратились в камень. Но этого было недостаточно. Проклятая деревяшка плавила камень и, войдя в задний проход, болью пронзила все тело и заставила дико закричать. Если бы острие пирамиды было более вытянутым и глубже вошло вовнутрь, тело не посмело бы сопротивляться. Но верхушка ужасной «колыбели» была сделана так, чтобы заставить тело поверить, что еще можно сопротивляться проникновению в себя. И поэтому само тело, помимо сознания Мартина, с чудовищной силой напряглось, превратив мышцы в боевую сталь.

На одно мгновение, и только на одно мгновение, пытаемый почувствовал облегчение. Он даже улыбнулся палачу. Но в следующую секунду сжавшиеся мышцы зазвенели такой болью, что не дали возможности даже открыть рот в непреодолимом желании освободиться от раскаленного крика. И этот крик разлился внутри Мартина, заставив сердце, легкие, печень и кишки сжаться до того состояния, в котором они были еще в утробе матери. И это вызвало еще один сильнейший удар боли, от которого мозг потух, как факел, опущенный в воду.

Вода. Она обожгла лицо и грудь. Она вернула к жизни несчастное тело. Зачем ее живительная влага разбудила от спасительного сна? Сна, в который его заставила впасть «колыбель Иуды».

— Плесни еще раз, — послышался голос судьи.

И новый поток обжигающей влаги обрушился на Мартина. Он вздрогнул и почувствовал, что лежит на дышащем холодом каменном полу.

Мартин застонал и зашелся в рыдании:

— О Господи, Господи, Господи… Защити меня и сохрани…

— Он уже пришел в себя. Можно задавать вопросы.

Это голос палача. Проклятого палача, приоткрывшего дверь в вечные муки ада.

— К преступнику применена щадящая пытка. «Бдение» не ломает кости, не рвет мышцы и связки. Он в полном сознании и может отвечать на вопросы. Ты будешь говорить правду?

А это голос судьи. Проклятого судьи. И все, кто вокруг Мартина, — люди проклятые, желающие боли несчастного узника. И чтобы избежать этой боли, нужно говорить все, что они желают услышать. Все. Все…

И Мартин медленно, а затем все живее и живее заговорил, отвечая на вопросы судьи и тех, кто был рядом с ним.

Да, Мартин желал воспользоваться телом этой глупой девчушки. Она сама к этому призывала, раздевшись донага. Она звала его. Если не голосом, то обнаженным телом. Грешным телом. Грешным, как и у всех женщин. Ибо женщина — порождение греха и его родительница. Родительница от связи с дьяволом. И яблоко в райском саду, протянутое Адаму, — это плод совокупления с врагом Господа и человека. С дьяволом!

Однако он, Мартин, ничего не знает о другой девчушке, над телом которой надругались, а затем вонзили нож в сердце.

И вот ужасные руки палача опять хватают слабое тело узника. И он опять на вершине страшной деревянной пирамиды. И боль, боль, боль… Но она не так уж и остра, как в первый раз. Хотя она вырывает из Мартина крик и забирает его сознание.

И опять этот крутой кипяток воды. Палач не жалеет его. И льет, и льет.

Он все скажет. Он во всем признается. Правда — вот его спасение от многорукой боли, что тянет каждую мышцу и крошит каждую косточку несчастного тела Мартина.

Да, он убил девчушку. Он. Зачем же ей было кричать и звать Деву Марию на помощь? Зачем было призывать на душу Мартина все муки ада? И это всего лишь из-за скупости собственного тела и ненависти к мужскому желанию. Она не могла остаться в живых. Тогда бы Мартин не смог приходить в лагерь и продавать свой хлеб.

А этот хлеб с добавками. Плохими и вредными добавками. Они ослабляют человека и подчиняют его волю. И флагеллантам он давал такой хлеб. Это правда. Давал, чтобы они подчинились его желаниям. Каким желаниям? Многим. Особенно желаемы коленопреклоненные женщины. Нет, они не отказывали в совокуплении. Но одурманенные сестры Христа требовали после греховных объятий очищения и долгих совместных молитв под ударами своих жгучих плетей. Иначе они не соглашались принять в себя Мартина. А кожа Мартина не шкура лошади, запряженной в повозку.

Те же, кто отделился от секты и устраивал оргии в лесу, уже вдоволь искушали хлеба Мартина. И удар по голове рыцаря фон Бирка нанес он, Мартин. Ведь его ожидали веселье и покорные женские тела. А этот молодой рыцарь пожелал отнять у него эту радость. Радость, которой в его жизни было так мало.

Он еще многое мог рассказать. Но ни судья, ни сидящие рядом с ним бюргермейстер и священник не хотели его слушать. Уже была глубокая ночь. Писец записал самое важное из признаний Мартина. Тяжкая вина преступника была понятна и неоспорима. Она вела его к смерти. Осталось только решить, как еще более наказать его тело, перед тем как душа отправится в ад.