— Это почему же?

За пыльными стеклами было видно весеннее небо, отражавшееся синевой в тихой воде Мьёсы. Оставалась неделя до 17 мая [5] . Во всех домах в округе люди доставали из гардеробов летнюю одежду и начинали отглаживать национальные костюмы. Здесь же в офисе воздух был влажным и холодным, а атмосфера напряженной и натянутой. Валманн положил на стол свои руки в бинтах, как бы намекая, что у него и так дел по горло и что ему не интересно сидеть и слушать самодовольные тирады Трульсена. Но начальник следствия (пока еще!) уже набрал обороты и останавливаться не собирался.

— Да потому… — В подтверждение своих предельно ясных доводов Трульсен поднял вверх указательный палец. В такой позе он был жутко похож на старомодного сельского учителя, и Валманн слушал его вполуха, с нетерпением ожидая, когда его коллега наконец-то выкатится и он сможет продолжить работу. — Потому что теперь у нас есть труп Клауса Хаммерсенга!

— Ты хочешь сказать, что ты думаешь, что у нас есть его труп. Жертву пожара не так-то легко идентифицировать.

— Боже мой, Валманн! Да, мы ждем результатов вскрытия, но ведь у нас же есть куртка, мужская спортивная куртка, у нас есть мобильный телефон, зарегистрированный на Клауса Хаммерсенга, а кроме того, показания Аниты, которые, как я полагаю, тебе известны.

— Ты что, был в больнице и допрашивал Аниту?

— Я ведь хотел как можно скорее все выяснить… — Трульсен почуял скрытый оттенок возмущения в голосе Валманна и пошел на попятную. — Но она же… довольно хорошо себя чувствует.

— Спасибо, я знаю, — ответил Валманн.

Он тоже не бездельничал этим утром и в промежутках между звонками и беседами успел осведомиться о состоянии Аниты. Он не спускал глаз с Трульсена и чувствовал, как его неприязнь к этому человеку буквально читается по его лицу. В результате под его пристальным взглядом тот сделал еще несколько шагов по направлению к двери.

— Я звонил сегодня утром в больницу. — Он говорил размеренно и делая ударение на каждом слове. — Мне сказали, что она нуждается в абсолютном покое. Полагаю, что надо прислушаться к совету врачей.

— Разреши напомнить тебе о том, что это дело об убийстве, Валманн! — Голос Трульсена перешел на фальцет.

— И это ты мненапоминаешь, Трульсен?

— Я бы посоветовал тебе не задаваться так, дорогой. Еще многое предстоит изучить, прежде чем мы с уверенностью сможем сказать, что, собственно, произошло в хижине вчера вечером. Присутствовали только Хегг и погибший. И не ясно, как возник пожар. Там уже раньше кто-то забавлялся со стеариновыми свечками, как я слышал… Мне представляется, что твоей подружке придется многое объяснить, когда она оклемается. Будем надеяться, что ей удастся выпутаться из этой истории и спасти свою шкуру.

Во время этой тирады Валманн стоял, как дирижер военного оркестра, перенося вес своего тела с подушечек пальцев на пятки и обратно.

— У меня есть дела, Трульсен. Как ты сам сказал, нам еще многое надо выяснить. Встретимся после обеда. — Он выдавил из себя улыбку. — Я рассчитываю на то, что к этому времени кое-что прояснится. Передай привет Моене и скажи, чтобы она тоже пришла.

Валманн надеялся обрести некоторый покой, еще раз просмотрев электронный диалог между «Шопеном» и Анитой. Он собирался также сделать несколько телефонных звонков, чтобы по возможности проследить передвижения Сары Шуманн, с тех пор как она впервые устроилась на временную работу в больнице Сандеруд. Однако вместо этого пришлось целых полчаса потратить на журналистов, которые хотели знать последние новости по делу в Тангене «из первых рук». Он всем отказал. Разумеется. Но надо было отказать таким образом, чтобы его не обвинили в высокомерии и неуважении к прессе. Новая линия полиции состояла в том, чтобы сотрудничать с прессой, когда это возможно. Ежедневные газеты, выходившие огромными тиражами, нельзя игнорировать, так как они служат важным информационным каналом. А телевидение — «окном в действительность». Слегка приукрашенную и манипулируемую действительность, подумал он, вешая трубку после беседы с представителем очередного «ток-шоу». Тем не менее достаточно правдоподобную действительность, игравшую важную роль в нашем современном мире, заблудшем и манипулируемом.

Снова телефонный звонок. Валманн рявкнул в трубку: «Алло!» Звонил Ханс Людер Хансен. Валманн едва сдержался — сначала целых полчаса журналисты, а теперь еще Ханс Людер. Он совсем забыл про него, настолько последние недели были полны событий, происходивших с нарастающим драматизмом. Но вот он объявился, организатор встречи одноклассников, эта местная шишка, голосующая за Партию прогресса.

— Привет, дружище! Жив еще? Ну и дела! Черт знает что, не правда ли?

Он тоже горел желанием поболтать о пожаре.

— Я полагаю, что мы можем списать со счетов старика Клауса, что касается нашего праздника, а?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Похоже, что он, как это говорится… не сможет прийти?

Валманн представил себе дурацкую ухмылку на лице Ханса Людера. Этого парня, очевидно, ничем не проймешь.

— Послушай-ка, Ханс Людер. Что ты, собственно, знаешь о том, что произошло вчера вечером около Тангена?

— Много чего! — увлеченно проквакал тот. — Ты не видел сегодняшний номер «ВГ»?

— Нет, я не читал сегодняшнего «ВГ».

— Мне его только что принесли. И здесь написано вот что, дружище: «Пропавший сын назначает тайную встречу с женщиной из полиции и погибает в пожаре». Фотографии и так далее.

— Фотографии чего?

— Дамы конечно! Ничего дамочка. Может, мне тоже пойти работать в полицию?..

— Чего ты, собственно говоря, хочешь, Ханс Людер?

— Чего я… хочу? Да это же сенсация, чтобы один из старых приятелей… ты понимаешь. Одно дело пропасть где-то за границей. И совсем другое — сгореть в хижине в Тангене!