— Мне надо войти в Анитин ноутбук и посмотреть на ее переписку в чате. — Он произносил слова с трудом, как будто после быстрого бега. — Это очень важно. Она исчезла, и я должен… Она, возможно, играет в опасную игру… И ответ может быть только здесь.

Валманн чувствовал себя глупым и беспомощным. Он пробовал узнать все сам, но не смог подобрать пароль. Он осторожно постучал по блестящей поверхности ноутбука, как будто боялся, что резким движением может уничтожить содержащиеся внутри секреты. Там было еще кое-что спрятано, и он боялся, что даже Кронберг не сможет этого раскрыть…

— Давай его сюда, — сказал Кронберг спокойно и протянул руку. Было сразу ясно, этот человек не испытывает иррационального страха перед электроникой.

Он взял ноутбук, поднялся и направился к двери в другую комнату. Валманн последовал за ним.

— У меня, к счастью, места хватает. Когда живешь один, имеются преимущества, — произнес Кронберг, открывая дверь в комнату, которая, очевидно, была задумана как спальня, но оборудована под рабочий кабинет. Или лабораторию. На столе и на всех полках стояло компьютерное оборудование, мигали красные и зеленые светодиоды.

— Здесь я и забавляюсь, — произнес с усмешкой компьютерный гений. — Вот с помощью этой штуки… — он похлопал по блестящему ящику величиной с микроволновую печку, — я проник в спутниковую программу НАСА.

Валманн бросил на него такой обалдевший взгляд, что Кронберг добавил:

— Трудность не в том, чтобы войти, трудность в том, чтобы потом выйти так, чтобы они не заметили, что ты у них побывал! — Он давился от смеха. — Спокойно, Валманн. Ведь я же не готовлю государственный переворот. Я только немножко забавляюсь. Ведь знаешь, Science fiction становится все менее fiction [4] .

— Так ты думаешь, что сможешь?..

— Орешки, дружище. Если ты подождешь в гостиной, то там в холодильнике есть «Гиннесс». Он не столь хорош, как бочковое пиво в «Ирландском доме», но для буднего дня сойдет. Это не займет много времени.

— Хорошо. Ведь дело спешное! — Валманн прошел на кухню и нашел легкое пиво. Затем вернулся в лабораторию и спросил: — А ты можешь узнать адрес отправителя?

— Тебе еще и адрес понадобился? — Кронберг, казалось, потешался над ним. — Знаешь, ведь это не совсем законно — отслеживать чат…

— Да знаю я…

— Но это можно, если поглубже копнуть в системах. Это-то и здорово!

— Отлично, — облегченно вздохнул Валманн и одновременно почувствовал, как все глубже увязает в болоте. Это не поможет. Анита, вероятно, в опасности. Время шло. С равными промежутками времени он звонил домой и ей на мобильный. Ответа не было. Он говорил себе, что нельзя впадать в истерику, барабанил пальцами по спинке дивана и пытался найти ответы на вопросы в телевизоре. Но много крон он в этот вечер все равно бы не заработал.

— Вот распечатка всего разговора. — Кронберг вошел в комнату с целой охапкой бумаги. — Наслаждайся, а я пока попробую узнать, кто прислал весь этот вздор.

— Вздор?

— Но ведь этот парень мертв, как я полагаю?

Валманн схватил листочки, разложенные Кронбсргом в хронологическом порядке, и начал читать диалог между «Юнфинном Валманном» и «Клаусом».

Человеком, выдававшим себя за Клауса Хаммерсенга!

«Клаус». «Шопен». «Юнфинн Валманн». «Жорж Санд»…

Ну и спектакль разыграла Анита!

Ему стоило значительных усилий переварить тот факт, что она воспользовалась — даже злоупотребила! — его именем, чтобы войти в контакт с этим человеком, выдававшим себя за Клауса Хаммерсенга. Затем он абстрагировался от всяческих личных ощущений и сосредоточился на тексте. Быстро пробежал первые страницы. Содержание потрясло и ошеломило его. Ему пришлось взять себя в руки и еще раз убедить самого себя в том, что Клаус мертв и что Анита стала жертвой обмана — что делало положение еще более угрожающим! Он убеждал себя в том, что надо успокоиться, начать сначала и искать промашек, ошибок, проколов, которые могли бы выдать обманщика. Он просматривал страницу за страницей, но ничего не находил. За исключением одной-единственной, маленькой детали…

По мере того как он читал и перечитывал, его охватывало все большее изумление, а затем и ужас от того, насколько все это было правдоподобно — откровенность, горечь и ненависть, выплеснувшиеся наружу спустя столько лет. А тут еще и это: «Я любил тебя…» Что он, собственно, имел в виду? Ведь между ними тогда не было и намека на «любовь» или какую-нибудь физическую близость!

Валманн был потрясен. У него руки чесались ответить на то, что там было написано, исправить, выразить свое мнение об этих событиях. Ему стало плохо при мысли о том, что Анита сидела и читала эти признания и, возможно, — даже очень вероятно! — принимала их за чистую монету. И снова ему приходится занимать оборонительную позицию против привидения из далекого прошлого. «Я любил тебя…» Ну да, это трогательно, печально и даже трагично, ведь любовь не была взаимной! Такое признание могло только послужить подтверждением того горького и парадоксального предположения, и Валманн был недалек от истины, когда опрометчиво назвал Клауса гомиком в присутствии одноклассников. Он читал листочки и все больше убеждался в том, что их мог написать только сам Клаус. Здесь нечего было возразить. Никто другой не мог этого знать. Никому другому не понадобилось бы излагать все это «Юнфинну Валманну».