Вставая с кровати, Михаил обнаружил на простыне пятна крови:

– Что это? У тебя начались месячные или... О господи! Ты что, была девственницей?

Марии хотелось кричать и плакать от боли, она готова была покинуть эту комнату, выбежать из гостиницы и бежать куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Но вместо этого она прошептала:

– Простите. Я должна была предупредить вас. Вы мой первый мужчина.

Михаил Сергеевич не знал, что сказать. Впервые за многие годы с ним происходило то, чего он совсем не ожидал.

– Брось извиняться, малышка. Мне было так хорошо с тобой. Но неужели ты подарила свою девственность мне только за то, чтобы я сделал тебя управляющим менеджером своего бара?

Девушка молчала.

– Это невероятно. У меня нет слов. Это как-то странно и нелепо. – Он сел обратно на кровать в полной растерянности. – Ведь когда-нибудь появится тот самый, которого ты полюбишь, и ты будешь жалеть...

Тут Мария поняла, что не следует оставлять все так, как есть. Скорее люди хотят чувствовать себя любимыми, нежели виноватыми. Она приподнялась, привлекла мужчину к себе и поцеловала. Прислонившись к уху, она шепнула:

– Я сделала это потому, что этого хотели ты и я.

Эта ложь далась ей нелегко. Но она не чувствовала больше ничего: ни боли, ни угрызений совести. Ничего, кроме удовлетворения, что она все сделала правильно.

Ева проснулась от боли внизу живота. Ее соседки уже ушли на занятия. Она опять проспала. Обнаружив засохшие пятна крови, девушка решила, что у нее начались месячные. Она никогда не знала точно, когда они у нее должны прийти. Выпив обезболивающее, Ева собрала свой мольберт и отправилась в институт. Весь день ее преследовало странное чувство, как будто она находилась не в своем теле. Словно это были не ее руки и ноги: они не слушались, кисть то и дело выпадала из рук, мысли путались, а внизу живота все ныло.

После занятий ее ждал Федор. Увидев его, девушка улыбнулась первый раз за день:

– Как хорошо, что ты пришел. Я думала весь день о тебе, и вот ты здесь.

Федор испытующе посмотрел на девушку, но не нашел в ее глазах ничего, кроме неподдельной радости от их встречи.

– Я, признаться честно, боялся увидеть тебя снова.

– Почему?

Федор оставил вопрос без ответа. Вместо этого он взял девушку за руку:

– Пойдем, я покажу тебе кое-что, что будет тебе очень полезным. Согласна?

Ева хотела ответить, что с ним она согласна на все, но вместо этого просто кивнула головой.

Они зашагали по залитой солнцем улице.

– Можно тебя кое о чем спросить? Это действительно важно.

Федор остановился, чтобы задать свой вопрос.

– У тебя когда-нибудь был настоящий друг? Тот, которому ты бы могла полностью доверять и не думать о том, что он тебя осудит?

Ева задумалась лишь на секунду:

– Был, но я не хочу сейчас об этом говорить. Я не готова разговаривать об этом ни с кем. Даже с тобой.

– Прости. Я просто спросил.

Дальнейший путь они проделали молча.

Федор привел Еву в галерею Шилова, недалеко от Красной площади.

Ева всматривалась в портреты разных людей, стараясь понять, как именно великому художнику удалось передать состояние души и характер своих героев. Вот портрет бомжа. Еве показалось странным, что у него еврейские черты лица. Евреи настолько умны, что только абсолютная крайность может довести их до полной нищеты. Вот и этот человек смотрел ей прямо в душу. «Думаешь, стоит меня жалеть?» – спрашивал бомж. Особенно Шилову удавалась старость. Тихое увядание, а может быть, просветление. Старость, как обнаружила Ева, была тоже очень разной. По гордому и уверенному взгляду генеральши можно представить, какой она была в молодости. Или вот. Добрые и мудрые глаза чьей-то матери. Сколько теплоты было в этом испещренном морщинками лице. Совершенно особый свет исходил от лиц священнослужителей. Как будто они смотрели поверх или даже насквозь. Возможно, потому, что они не цеплялись за жизнь, зная, что там дальше есть продолжение. Душа живет вечно, и, пройдя испытание телесного, она вновь станет свободна. А что может быть лучше свободы?

– Как ты думаешь, любил ли он когда-нибудь женщину? Способен ли он вообще на такое чувство? – Голос Федора вырвал ее из мысленного полета и вернул обратно в галерею. Они стояли возле портрета седого мужчины, одетого в рясу.

Ева задумалась на минутку, прежде чем ответить:

– Он любит Бога и все, что он создал. Значит, он любит всех женщин на земле.

– Но это совсем другая любовь...

Ева почувствовала, как теплые уверенные руки взяли ее за плечи. Федор развернул девушку к себе и, не дав ей опомниться, страстно поцеловал в губы. Сначала нежно, а потом настойчиво и страстно. Незнакомые, ни с чем не сравнимые ощущения захватили все ее существо. Еве показалось, что в комнате, где они находятся, нет ни пола, ни потолка. Нет ничего, кроме его теплых, уверенных объятий и этих губ. Она не испугалась отдаться потоку увлекающей страсти и повиснуть в воздухе между небом и землей прямо на глазах у портретных лиц.

– Молодые люди, наш зал закрывается! – раздался голос администратора.

Смеясь и держась за руки, они спустились по многочисленным ступенькам галереи и, толкнув тяжелую деревянную дверь, оказались на улице.

– Знаешь, что я думаю? Портретистов нужно принимать дозированно. У меня сложилось такое впечатление, что я познакомился с несколькими десятками людей одновременно, включая их мысли и судьбы, а это достаточно тяжело. Единственный, кто меня взволновал на этой выставке, – это ты. Даже не представляешь, какая ты была красивая, разглядывая всех этих нарисованных особ. – Федор подарил Еве еще один долгий и нежный поцелуй.