— Ах, батюшки, — бормотала Хомили, — здесь не опасно… не гляди вниз, Арриэтта, — предупредила она дочь, поднимавшуюся третьей.

Но Арриэтта и не собиралась глядеть вниз, ее глаза были устремлены к освещенному проему двери и движущимся теням за ним. Она слышала слабый шум голосов и внезапный взрыв пронзительного смеха.

— Пошли, — сказал Спиллер, проскальзывая мимо нее и направляясь к двери.

Арриэтта на всю жизнь запомнила эту комнату, тепло, чистоту, мерцающий свет свечи и запах горячей домашней еды.

И так много голосов… так много людей… Постепенно, словно из тумана, перед ней стали выплывать отдельные лица: верно, это — тетя Люпи… та, что обнимает ее мать. Тетя Люпи, такая кругленькая и румяная, ее мать, такая тощая и перепачканная. Странно, с чего это они обнимаются и плачут, и жмут одна другой руки? Они никогда не любили друг друга, кто этого не знает?

Хомили считала Люпи заносчивой, потому что там, в большом доме, Люпи жила в гостиной и переодевалась, как говорили (Арриэтта слышала это собственными ушами), к обеду. А Люпи презирала Хомили за то, что та жила под кухней и неправильно произносила слово «паркет».

А это, конечно, сам дядя Хендрири, хоть борода его и поредела, спрашивает у отца: «Неужто это Арриэтта? Быть того не может». И отец гордо отвечает: «Она самая, собственной персоной». А эти три мальчика, должно быть, и есть двоюродные братцы — имен их она не помнила. Они выросли, но были по-прежнему похожи друг на друга, как три капли воды. А эта высокая, худенькая, не то девочка, не то девушка — настоящая фея, что застенчиво стоит поодаль с чуть приметной смущенной улыбкой на губах — кто она?

Хомили вскрикнула, увидев ее, и зажала себе рот рукой.

— Не может быть! Эглтина!

Да, это была она. Арриэтта не могла отвести от нее глаз. Уже не ослышалась ли она? Эглтина, эта давно утерянная двоюродная сестрица, которая в один злосчастный день убежала из подполья и исчезла навсегда? Легендарная Эглтина, чью историю ей рассказывали в назидание, с тех пор как она себя помнила… И вот, пожалуйста, она здесь, вместе со всеми, цела и невредима, если только это не сон.

А может быть, все же сон?

У комнаты, обставленной мебелью из кукольного домика, был удивительно нереальный вид, так как ни один из предметов меблировки не подходил к другому ни по размеру, ни по форме, ни по цвету. Там были кресла, обитые бархатом и репсом, одни — слишком маленькие, чтобы в них уместиться, другие — слишком большие. Там были слишком высокие шифоньеры и слишком низкие журнальные столики. Там был игрушечный камин с раскрашенными гипсовыми углями и каминными щипцами, вырезанными вместе с решеткой. Там были два нарисованных окна с резными ламбрекенами и красными атласными занавесями. Из них открывался прекрасный, но также нарисованный вид: из одного — на швейцарские горы, из другого — на лесистое ущелье в Шотландии. («Это Эглтина, ее работа, — похвасталась тетя Люпи светским тоном. — Когда достанем еще занавеси, нарисуем третье — вид на озеро Комо».) Там были торшеры и настольные лампы, отделанные оборками, фестонами и кистями, но освещали комнату скромные, привычные ей свечи, которыми они пользовались и у себя дома.

Все выглядели такими чистыми и аккуратными, что Арриэтта еще больше сконфузилась. Она кинула быстрый взгляд на мать и отца и чуть не сгорела от стыда. Они не стирали одежду уже несколько недель и уже несколько дней как не мыли руки и не умывались. У Пода была дыра на колене, волосы Хомили торчали в разные стороны. А тут еще пухленькая тетя Люпи любезно просит Хомили снять свои вещи («будь любезна, раздевайся») так, подумала Арриэтта, словно речь идет о боа из перьев, мантилье и свежевычищенных лайковых перчатках.

Но Хомили, которая раньше, в большом доме, всегда боялась, что ее вдруг застанут врасплох в грязном переднике, была на высоте. Она великолепно, как с гордостью заметили Под и Арриэтта, играла роль женщины, подвергшейся невероятным испытаниям, роль безропотной и стойкой страдалицы. У нее появилась никогда не виданная ими улыбка — бледная, но мужественная; она даже — для большего правдоподобия — вынула последние две шпильки из пропыленных волос.

— Бедняжка Люпи, — говорила она, утомленно глядя вокруг, — как тут все заставлено… Кто тебе помогает убирать? — И, покачнувшись, она упала в кресло.

Все кинулись ей на помощь — чего она и ожидала. Принесли воды и побрызгали ей в лицо. У Хендрири на глазах были слезы.

— Молодчина, она так геройски держалась, — пробормотал он, качая головой, — просто с ума сойти можно, когда подумаешь, что ей пришлось пережить…

Затем они помылись и почистились на скорую руку и, быстренько вытерев глаза, сели вместе со всеми за ужин. Ужинали они на кухне, которая была куда скромнее гостиной, зато тут горел настоящий огонь, в прекрасной плите, сделанной из большого, черного дверного замка. Огонь можно было помешать через скважину, — как красиво она светилась! — а дым (сказали им) через целую систему труб выходил в дымоход.