Внезапно до моего сведения дошло, что окрестные старики решили устроить в мою честь нгома.

Нгома старейшин играли в прошлом большую роль, но за всю мою жизнь в Африке я не наблюдала ни одной. Мне хотелось восполнить этот пробел, тем более что сами кикуйю отзывались об этих танцах одобрительно. Считалось честью для фермы, если старики устроят на ней свои танцы; мои африканцы долго обсуждали предстоящее событие.

Даже Фарах, обычно смотревший на нгома африканцев свысока, находился под впечатлением от решения стариков.

— Эти люди очень стары, мемсагиб, — говорил он мне. — Очень-очень стары.

Было удивительно слышать, как молодые львы-кикуйю с почтением и даже страхом упоминают о предстоящем выступлении стариков.

Мне было невдомек, что такие нгома запрещены властями. Причина запрета неизвестна мне до сих пор. Видимо, для кикуйю запрет не составлял тайны, однако они предпочли им пренебречь: то ли решили, что в тревожные времена позволительно делать то, что не получалось в спокойные, то ли действительно запамятовали о запрете, вдохновленные предстоящими танцами. Им даже не пришло в голову, что о запретной нгома следовало бы помалкивать.

Старые танцоры представляли собой редкостное зрелище. Их было около сотни, и все прибыли одновременно — видимо, они заранее собрались где-то поблизости. Старые африканцы всегда мерзнут и кутаются в шкуры и плащи, сейчас же они предстали передо мной нагими, словно готовились к великому откровению. Их тела были умеренно украшены и разрисованы, некоторые водрузили на лысые черепа головные уборы из орлиных перьев, какие обычно надевает молодежь. Впрочем, они выглядели бы внушительно и без украшений. В отличие от состарившихся красавиц на европейских балах, они не старались молодиться: вся сущность и весомость танца заключалась для самих танцоров и для зрителей именно в возрасте участников действа. На их искривленные конечности были нанесены мелом загадочные, незнакомые мне раньше полосы, как будто для того, чтобы никто не сомневался, что исполнители — ходячие скелеты. Первые же их движения оказались настолько странными, что я приготовилась к совершенно чудовищному танцу.

Пока я смотрела на стариков, мной в который раз овладела странная фантазия: уезжаю вовсе не я. Покинуть Африку не в моей власти, это она сама медленно отдаляется, как море при отливе. Молодые сильные танцоры, которыми мне столько раз доводилось любоваться в прошлом, отодвигались в небытие. Происходило это в замедленном ритме, так что я все время оставалась со своим народом и не испытывала испуга.

Старики не разговаривали друг с другом, экономя силы. Пока танцоры выстраивались на импровизированной сцене, из Найроби прибыл гонец с письмом, в котором говорилось, что нгома не должна состояться.

Я не поняла запрета, потому что впервые слышала о том, что он возможен, и несколько раз перечитала письмо. Гонец был так огорчен, что загубил столь мощное представление, что не посмел обратиться ни к старикам, ни к слугам, тем более дразнить их, как обычно поступают гонцы, желая показать свою власть над соплеменниками.

За всю мою жизнь в Африке мне ни разу не приходилось испытывать такой горечи. Впервые мое сердце возмутилось против того, что со мной происходит. Я не издала ни звука: мне было совершенно ясно, что словами делу не поможешь.

Сами старики-кикуйю застыли, как стадо старых баранов, не сводя с меня взглядов из-под морщинистых век. Настроившись на праздник, они не могли так сразу от него отказаться. Некоторые задрыгали ногами: раз они пришли танцевать, танец состоится. Мне пришлось сообщить им, что наша нгома прекращена.

Я знала, что в их сознании эта новость получит иное преломление, но не могла предугадать, какое именно. Возможно, они вообразили, что нгома прекращена потому, что им больше не перед кем танцевать: я прекратила существование. Возможно, они решили, что нгома уже состоялась — ни с чем не сопоставимая нгома, танец такой интенсивности, что все в сравнении с ним превратилось в ничто, и когда завершился он, наступил конец всего бытия.

Туземная собачонка, воспользовавшись тишиной, громко залаяла, и в моей голове промелькнули строки из «Короля Лира»:

Каманте, ответственный за табак, который надлежало раздать после танца старикам, с присущей ему сообразительностью догадался, что наступил подходящий момент для вручения даров, и появился с большим калабашем, полным нюхательного табаку. Фарах жестом велел ему убраться, но Каманте был кикуйю и понимал старых танцоров, поэтому поступил по-своему. Нюхательный табак вернул стариков к реальности. Немного погодя они разбрелись.

Больше всего оплакивали на ферме мой отъезд старухи. Старухи-кикуйю, прожив трудную жизнь, превращаются в кремень, подобно старым мулам, готовым вас укусить, когда у них появляется такая возможность. Болезням труднее подкосить их, чем мужчин, — свидетельством тому была моя врачебная практика; они превосходят дикостью мужчин и в гораздо большей степени, чем мужчины, лишены способности чем-либо восхищаться. Они вынашивают по много детей и многих из них хоронят; у них уже ничто не вызывает страха. Они таскают на голове по триста фунтов хвороста, дрожат с головы до пят, но не падают; они копаются в твердой почве шамба, стоя вниз головой, с раннего утра до позднего вечера.