После моего отъезда из Африки Густав Мор написал мне о странных явлениях, происходящих на могиле Дениса. Ни о чем подобном я до тех пор не слыхивала. «Маасаи, — сообщал он в письме, — поставили в известность окружного комиссара в Нгонг, что неоднократно видели на восходе и на закате солнца львов на могиле Финч-Хаттона. То были лев и львица: они подолгу стояли или лежали на могиле. Ту же самую картину наблюдали индусы, проезжавшие мимо этого места на Кажадо. После вашего отъезда площадку вокруг могилы выровняли, превратив в террасу. Видимо, это и привлекло львов, которым хорошо видна оттуда долина, скот и дикие животные на ней».

Полагаю, что живые львы на могиле Дениса — подходящий монумент в его память, в чисто африканском духе. «Прославлен и в могиле»… Даже львы в честь лорда Нельсона на Трафальгарской площади — всего лишь каменные изваяния.

Я осталась на ферме одна. Она больше не принадлежала мне, но новые владельцы предложили мне оставаться в доме столько времени, сколько я пожелаю, взимая с меня, следуя закону, арендную плату — один шиллинг в день.

Распродажа мебели не давала нам с Фарахом сидеть спокойно. Сначала мы выставили весь столовый фарфор и стекло на обеденном столе, потом, когда был продан стол, посуда была расставлена на полу. Дерзкая кукушка выкрикивала свое приветствие, как ни в чем не бывало; потом продали и ее. Продав столовое стекло, я в первую же ночь передумала и с утра помчалась в Найроби, чтобы умолять женщину-покупательницу о расторжении покупки. Мне негде было его держать, но к этому стеклу прикасались пальцы и губы моих друзей, из этих стаканов я пила превосходное вино. Они хранили эхо застольных бесед, и я не хотела с ними расставаться. В чужом доме их быстро перебили бы.

У меня был старый фанерный экран, разрисованный фигурками китайцев, султанов, негров и собак на поводках, который всегда стоял перед камином. По вечерам фигурки оживали от тепла камина, превращаясь в персонажей историй, которые я рассказывала Денису. Вдоволь насмотревшись на экран, я сложила его и упаковала в ящик, предоставив фигуркам временную передышку.

Леди Макмиллан в то время заканчивала возводить в Найроби мемориал в честь усопшего супруга, сэра Нортропа Макмиллана. Поучилось красивое здание с библиотекой и читальными залами. Приехав на ферму, она долго вела со мной грустную беседу о минувшем, а потом купила для библиотеки большую часть моей старой датской мебели, привезенной когда-то из дому. Я радовалась, что все эти уютные, полные мудрости шкафы и полки и впредь останутся вместе, подобно дамскому кружку, находящему в эпоху революции убежище в стенах университета.

Свои собственные книги я сложила в ящики, которые использовала как табуреты и столы. Книги играют в колонии совсем не ту роль, какую они играли в вашем существовании в Европе: здесь они несут полную ответственность за важный пласт вашего бытия, поэтому вы, в зависимости от их качества, благодарны им или гневаетесь на них гораздо больше, чем живя в цивилизованной стране.

Вымышленные книжные герои бегут рядом с вашей лошадью и бродят с вами на пару по кукурузному полю; подобно опытным солдатам, они сразу находят себе удобные места для постоя. Как-то утром после ночного чтения «Желтого крона» — имя автора мне, ничего не говорило, однако я купила книжку в лавке в Найроби и была счастлива, словно открыла новый зеленеющий остров посреди моря, — когда я ехала по долине в заповеднике, рядом выпрыгнула из травы маленькая южноафриканская антилопа, сразу превратившаяся в барашка сэра Геркулеса, пасшего с женой тридцать голов разной скотины. Я повсюду встречала персонажей Вальтера Скотга, Одиссея с его спутниками и, как ни странно, многих героев Расина. По холмам расхаживал в своих семимильных сапогах Петер Шлемихль, а в моем саду у реки проживал Клоун-Пчелка.

Постепенно все, что было в доме, покинуло его, так что дом в течение нескольких месяцев обрел мрачное достоинство голого черепа: он стал прохладен и просторен, по нему можно было подолгу бродить, ловя эхо; трава на лужайке уже переросла ступеньки порога. В конце концов комнаты совершенно опустели; мне, в моем тогдашнем состоянии, они казались более пригодными для житья, чем когда-либо прежде.

— Вот как все должно было выглядеть всегда, — говорила я Фараху.

Фарах отлично меня понимал, ибо все сомалийцы привержены аскетизму. Он все это время помогал мне, как мог, однако с каждым днем становился все больше похож на настоящего сомалийца, каким встречал меня когда-то в Адене, когда я впервые в жизни плыла в Африку. Его очень беспокоило состояние моей старой обуви, и он признавался, что ежедневно молит Аллаха, чтобы она продержалась до моего прибытия в Париж.

В те месяцы Фарах каждый день одевал свои лучшие наряды. У него было немало отличной одежды: подаренные мной арабские камзолы с золотым шитьем и очень элегантный алый форменный камзол, преподнесенный Беркли Коулом, не говоря уже о разноцветных шелковых тюрбанах. Обычно он хранил их в шкафах, надевая только по особым случаям, теперь же не жалел и носил вовсю. Он следовал за мной по улицам Найроби, отступив на один шаг, или дожидался на грязных лестницах правительственных учреждений и адвокатских контор, разодетый, как царь Соломон в зените славы. На такое способен только сомалиец.

Мне предстояло также распорядиться дальнейшей судьбой своих лошадей и собак. Я предполагала их пристрелить, но друзья засыпали меня письмами, умоляя отдать животных им. Получив эти письма, я поняла, что лишать бедняг жизни будет несправедливо: катаясь верхом или гуляя с собаками, я видела, что они еще полны жизни. Я все же долго не могла прийти к окончательному решению; ни по какому другому поводу у меня так часто не менялось мнение. В конце концов я решила отдать их друзьям.

Я отправилась в Найроби на своем любимом коне по кличке Крокус. Я ехала медленно и смотрела по сторонам. Думаю, Крокус сильно удивился, когда, прискакав в Найроби, не был возвращен обратно. Я с трудом поместила его в вагон для лошадей в поезде, отправлявшемся в Наивашу. Стоя перед конем в вагоне, я в последний раз гладила его шелковистую морду. Я не отпущу тебя, Крокус, пока ты не благословишь меня… Мы вместе с ним нашли тропу к реке среди арендаторских шамба и хижин; на крутом скользком склоне он переступал осторожно, как мул, и потом я видела в быстрой коричневой воде реки отражение собственной головы совсем рядом с его. Желаю тебе вечно щипать гвоздики в заоблачных долинах…