Всю ночь шел дождь; утром, когда мы начали подъем, продолжалась приятная изморось. Колеи от фургонных колес на дороге были полны воды. Поездка наверх оказалась сродни езде в облаках. Мы не видели ни раскинувшейся слева от нас равнины, ни склонов и вершин справа; бои, выехавшие следом за нами в грузовике, отстали всего на десяток ярдов и исчезли в тумане, который по мере подъема становился все гуще. Дорожный указатель подсказал, что мы пересекли границу заповедника, и, проехав еще несколько сот ярдов, мы остановились и вышли. Помощникам было велено ждать, пока мы определимся с местом. Утренний воздух был настолько холодным, что у нас пощипывало пальцы.

Могилу следовало вырыть недалеко от дороги, на достаточно пологом склоне, чтобы к ней можно было подъехать. Сначала мы с Густавом шли вместе, обсуждая туман, а потом разделились и уже через несколько секунд потеряли друг друга из виду.

Великолепие этих мест то открывалось моему взору, то снова пропадало в пелене тумана; можно было подумать, что мы находимся в северном краю в дождливый день. Фарах шагал рядом со мной с мокрым ружьем: он вооружился на случай встречи со стадом буйволов. Отдельные предметы, внезапно появлявшиеся перед нами, казались фантастически громадными. Листья и трава, превышавшая высотой человеческий рост, были пропитаны влагой и источали сильный запах. На мне был плащ и сапоги но уже скоро я вымокла до нитки, словно искупалась в горном потоке.

Нас обступила тишина. Лишь изредка, когда усиливался дождь, со всех сторон раздавался шелестящий шепот. Один раз мгла на мгновение рассеялась, и я увидела полоску синей тверди — то была одна из вершин, быстро канувшая в мокрый серый туман. Я долго шла вперед, а потом беспомощно остановилась. Пока погода не прояснится, все наши усилия бесполезны.

Густав Мор несколько раз окликал меня, а чуть позже появился передо мной с мокрой физиономией.

— Я уже час брожу в тумане, — сообщил он. — Если мы сейчас же не найдем место для могилы, то не успеем ее вырыть.

— Я не знаю, где мы, — возразила я. — Мы не можем похоронить его там, где вид загорожен хребтом. Давайте подождем еще немного.

Пока мы молча стояли в высокой траве, я выкурила сигарету. В тот момент, когда я бросила окурок, туман стал рассеиваться, уступая место бледному утреннему свету. Еще десять минут — и мы смогли оглядеться. У наших ног лежала равнина, дорога, по которой мы приехали, петлявшая между уступами. На юге виднелись голубые предгорья Килиманджаро. Мы посмотрели на север, и облака, подчиняясь нам, рассеялись, пропустив солнечный луч, указавший на отрог горы Кения. На востоке, гораздо ближе к нам, мелькнул среди зелени одинокий красный штрих — крыша моего дома.

Мы поняли, что поиски завершились: мы стояли на самом подходящем месте. Немного погодя дождь зарядил снова.

Ярдах в двадцати выше по склону нашлась природная площадка, на которой мы и решили вырыть могилу. Мы определили по компасу стороны света, затем подозвали помощников и велели им срезать траву широкими ножами-пангами и начинать копать сырую землю. Мор увел нескольких человек, чтобы прорубить проезд для грузовика, срыть на пути неровности, нарезать ветвей и устлать ими скользкую землю. Провести дорогу к самой могиле было невозможно из-за крутизны склона.

До сих пор меня окружала тишина, но когда бои взялись за работу, я услышала, как склоны отвечают на удары заступов и лопат эхом, похожим на лай мелкой собачонки.

Из Найроби стали приезжать машины, и мы послали на дорогу одного из боев, чтобы он показывал всем дальнейший путь, иначе снизу трудно было бы заметить кучку людей, копающуюся в буше.

Приехали на мулах сомалийцы из Найроби; они медленно поднимались к могиле по трое-четверо, скорбя на свой, сомалийский манер: накрывая головы и не желая ничего замечать вокруг. Приехали друзья Дениса из Наиваши, Гиль-Гиль и Эльментаиты в густо забрызганных грязью машинах. К этому времени прояснилось, и над нами четко вырисовывались все четыре вершины Нгонг.

В середине дня по мокрой дороге, по которой Денис столько раз проезжал, отправляясь на сафари в Танганьику, медленно доставили из Найроби его тело. Узкий гроб был обернут национальным флагом. Когда его опустили в могилу, природа как по сигналу преобразилась, посерьезнела; вершины высились, как часовые, сознающие торжественность момента. Немного погодя они взяли управление траурной церемонией на себя, ибо похороны превратились в их с Денисом личное дело; скорбящие на похоронах стали просто горсткой зевак посреди необозримого ландшафта.

Денис прошел всеми тропами африканских нагорий и лучше любого другого белого знал здешние почвы, смену времен года, растительность, диких зверей, ветры и запахи. Он наблюдал здесь все перемены погоды, людей, облака, звезды в ночи. Здесь, на высоте, я совсем недавно наблюдала за ним, когда он стоял с непокрытой головой на полуденном солнце, внимательно рассматривая в бинокль лежащие внизу земли. Он вобрал эту страну в себя, и в его глазах, в его душе она получила особое преломление, отмеченное его индивидуальностью, стала его неотъемлемой частью. Теперь сама Африка приняла его в себя и изготовилась преобразить его, превратить в единое целое с собой.