– «Зиппо» предлагает бесплатную ремонтную программу, – сказал Гектор. Он заметил, как ее рука соскользнула с зажигалки на его пальцы. Ее тонкие пальцы поглаживали его руку. Ногти Патриции были выкрашены красным лаком, но обгрызены. Гектор еще не знал, двинется ли он в этом направлении в жизни, но в голову ему уже пришла первая строчка нового рассказа или романа: Когда ты начинаешь спать с женщиной моложе твоей зажигалки, ты знаешь, что сделал шаг в сторону печали.

Он запомнил фразу, чтобы обдумать позднее.

– Какую политику поддерживает Ричард? Он не за правое крыло?

Патриция сморщила нос:

– Господи, да нет. Мы почти все марксисты, а Ричард еще левее меня.

– Я всегда слышал, что все левые носят длинные волосы.

– Тогда зачем вы спрашиваете?

Гектор улыбнулся:

– Допустим, мне не хочется с вами расставаться, тяну время.

Она одарила его заслуженной улыбкой и склонила голову набок. Теперь она показалась Гектору более симпатичной. Сексуальный взгляд, полные губы, длинная шея.

И Гектор вдруг почувствовал, что ее нога прижалась к его ноге и слегка двигается вверх-вниз.

Она неожиданно нахмурилась:

– Сколько сейчас времени?

Гектор взглянул на свой «Таймекс».

– Без десяти двенадцать.

– Черт! – сказала Патриция. – Мне надо лететь… я провожу занятия в секции. «Хемингуэй и другие». Вроде как рассматриваем Папу через призму Юнга. Вы можете прийти, а потом…

Ее нога снова потерлась о его ногу.

Довольно приятно, но на секцию его терпения не хватит.

– У меня на ближайшие два часа есть дела. Так что боюсь, пойти я не смогу, дорогуша. Вы здесь на все время конференции?

– Да, – разочарованно сказала она. – Вы тоже?

– До грустного конца. Давайте продолжим позднее, идет?

Патриция улыбнулась:

– Договорились.

Бродя по темным, обшитым панелями холлам гостиницы, Ханна разглядывала черно-белые фотографии в рамках голливудской элиты 40-х и 50-х годов, которая сделала Сан-Вэлли своей лыжной Меккой: Ингрид Бергман и Кларк Гейбл, Говард Хоукс и разномастные олимпийские чемпионы. Ханна задержалась у портрета великого человека с тремя сыновьями и фотографиями его прилипал и двух жен, которые ездили вместе с ним в Айдахо, и особенно Мэри, которая была с ним во время последней поездки и осталась здесь, чтобы похоронить его.

Ханна, четвертая миссис Полсон, как она стала о себе думать в последнее время после краткого визита к Мэри, умудрилась ухватить угловую кабинку в слабо освещенной столовой. Она разместилась под портретом Папы, где ему уже было за сорок и он успел отрастить животик. Он изображал из себя «толстого женатика» при усах и ухмылке, стоял рядом с Гарри Купером и еще каким-то человеком, о котором давно забыли, и двумя настороженными черными собаками. Все они явно гордились тем, сколько птиц им удалось настрелять.

«Четвертая миссис Полсон».

Ханна все еще удивлялась, откуда Мэри узнала так много о личной жизни Ричарда. И пока она не могла заставить себя дочитать тот экспромт о ее браке с Ричардом. Несколько параграфов, которые она успела прочесть в Дозорном доме, очень ее расстроили. Позднее она пыталась расспросить Ричарда. Но он клялся, что ничего не рассказывал Мэри о своей семейной жизни, когда с ней переписывался или во время телефонных переговоров перед поездкой в Айдахо.

А как понять эту приманку вдовы насчет участия Ханы в написании ее биографии? Ханна никак не могла выбросить эту мысль из головы, хотя и знала, что Ричард ни за что не согласится.

В конечном итоге она сломалась и поведала Ричарду о том, что видела мужчину из ресторана – того самого, который, как она была уверена, следил за ними и следовал за ними пешком в гостиницу от Дозорного дома, куда приехал вслед за их автобусом. Ричард отмахнулся от тревог Ханны, но не так оскорбительно, как она опасалась.

– Маленькая деревня с единственной большой достопримечательностью для туристов… Наверняка Папин двор сейчас главный перекресток в Айдахо.

Когда она пила апельсиновый сок, услышала хриплый, женоподобный голос: